В ПОРЯДКЕ БРЕДА
...заперли не заперли а тюрьма
за окном не осень и не зима
межсезонье тягота чёрный сон
времени скрипучее колесо
никуда не катится
на оси
крутится бессмысленно гой еси
старый добрый молодец вон пошёл
без
тебя
постылого
хо...
ро...
Шок.
Бормочет полуобморочно — нет края бреду.
Уставившись в точку, собственную вселенную прозревает,
а я боюсь, что скоро следом за ней мозгами съеду —
мало мне будто бы темени личной, наточившего зубы края.
Только вот как же их бросишь, таких хороших,
траченных молью больной любви...
Плачет беззвучно, чешет зажившую кожу.
Дура моя родная, наплюй на него!
Живи.
«...жи ши пиши с буквой и помнишь изабеллу ароновну
её садись деточка пять совершенно верно правильно
тебя все любили а мне так хотелось поровну
хоть бы ты в тартар провалилась меня в покое оставила...»
Обнимаю за плечи одеревенелые,
нет ни ответа, ни отблеска — пустота.
Суббота, три ночи. Что с тобой делать-то,
мне же через семь часов улетать...
«...да и катись ты к чёртовой матери
не бросай меня не бросай меня лиса унесёт
за тёмные леса за высокие горы упрячет в кратере
старый крот
заявится свататься придётся прятаться
в бутоне тюльпана а там жабы жабы брыластые жабы
как мама говорила к нашему берегу не говно так палки
дурная матрица
сплошь полудохлые эти...как их там...ааабыы...
рррр...абырвалги!»
Глажу по голове, целую чуть выше уха.
Волосы пахнут тоской мышиного цвета.
Притихла.
«...в голове жужжит что-то — может, осенняя муха
спряталась на зимовку, а? прикури сигарету,
пожалуйста...»
Похоже, спадает пик.
Вспомни классика: в голове бывает только разруха,
но мы всё отстроим заново, потерпи.
Тянется обнять — живая, сонная, тёплая,
скулы высокие, волосы растрепались...
По краю прошлась. А я вот, с моим-то опытом...
Впрочем, пустое. Чего не помыслишь в запале.
«...слушай, а ты какими судьбами, сто лет не...
сто лет не виделись...слушай, но ты же...как же?
я ж помню, мы все не верили, что тебя больше нет...
да ну нафик, бредни,
вот она ты, жи-ва-я, пусть кто-то хоть слово скажет...
...а он, ты знаешь, он же подтачивал меня, как упырь...»
Подтыкаю казённое одеяло.
Знаю. Знаю, милая.
Он тоже поломан.
Спи.
ПСИХОТЕРАПИЯ
Доктор Рентген уверен, что видит тебя насквозь
и знает твою подноготную аж до времен исхода,
поэтому сразу же лезет в душу — расшатывать ось
да заливать открытые раны йодом.
Подавляя в себе обсценную лексику,
берёшь свору эмоций на поводок:
«чудище обло, огромно, стозевно, илайяй»,
но это не повод с цепи срываться на перекрестье дорог,
когда пришло время купировать лишнее,
наблюдая, как застарелая запятая
становится струпом,
сухим,
словно полевой хирург.
Доктор скрывает, что белый халат
носит не по призванию — «ролевики» у него такие.
Доктор излишне зрел, самонадеян — местами ещё упруг,
и ты упорно смотришь в окно, думая о вчерашнем кефире,
которым неплохо бы некоторых напоить,
поскольку при диарее это первейшее средство.
Время выходит — и ты следом за ним.
В прихожей темно, как у афроамериканца в шляпе.
Профи, обладающий поношенным римским профилем,
распяливает на пальцах шубку,
отяжелевшим взглядом предлагая раздеться.
Брезгливо ёжишься, представив, скольких этот сатир
за свою постылую жизнь перелапал,
и выходишь за дверь,
утвердившись в праве на яростное презрение.
...А на улице — небо. Не охватить глазами, не унести,
и человек с просветлённым ликом ходит под ним,
и над его головой колеблется золотеющее свечение.
Любит, понятно.
Желаешь ему удачи и уходишь, гадая,
кто именно за его спиной стоит: Рафаил, Ариэль, Азраил?
***
Укрывшись от занудного дождя
в случайно подвернувшейся кафешке,
где пахнет нафталиновой надеждой,
и люди-тени в прошлое глядят,
легко смотреть в простывшее окно
сквозь чайный пар.
Крупнеет бисер капель,
но крутит жизнь неновое кино:
забеги, что приводят к гандикапу,
любовь как способ, боль как результат
и кровь как смазка сложных механизмов.
К финалу фильма дни летят, шуршат,
кукожатся, кончаются, но жизни
какое дело? День, сезон, года,
эпохи до и после человека —
всё повторимо.
Тесно.
Города
людьми разбухли, словно ломкий крекер
в остывшем чае.
Места даже здесь
хватило на недолгие минуты.
— Позволите? —
Дань вежливости.
Есть
в компании — что выложить кому-то
всю подноготную.
Интим, кругом интим.
Несчастные общественные звери.
Ну, что теперь поделаешь: сидим,
едим, молчим, привычно лицемерим.
А вдуматься, то разницы и нет,
с кем разделять настывшее пространство.
Раз нет того, чьё ласковое "здравствуй"
и хлеб души, и жданный тёплый свет,
то пусть себе, то пусть его, то пусть...
Всё, что возможно, знаю наизусть:
случайный жар, тоска... Прогоркший мёд.
Кино-окно чернеет — тьма идёт,
касаясь стен холодными руками.
Достаточно разглядывать берлинер.
Пора надеть на шею личный камень,
пальто — на плечи, на лицо — личину,
в которой ты так здорово живёшь,
и выйти в дождь, и...
Просто выйти в дождь.
***
Театр теней: стена, источник света,
ладонь, пять незаполненных минут —
и вот уже страдают и зовут,
и тот влюблён, а этот оклеветан,
а кто иной — далече и не с теми.
Всё как везде. Проекция. Пассаж.
И тень монеты ломаной не дашь
за право оставаться в этой теме.
Играйте, пальцы, — свет пока за вас,
а если поточнее, то за вами.
Недолог век у вечной мелодрамы:
один сухой щелчок — и свет погас-
нет, и наступит темнота,
из века в век равняющая тени
себе, сиречь, нулю.
...Рычащий демон;
«всё есть одно»*, начавшийся с хвоста
и неспособный смыслом разрешиться;
дрожащий пёс; мяукающий кот;
и — смена сцены — пропасть тёмных вод,
и над волной растрёпанные птицы —
иллюзия, обман, игра теней,
но если присмотреться, то на дне
есть ты, есть я, реальные не боле,
чем чёрный сфинкс, летящий краем моря.
_______________________________________________
* уроборос, ороборо
***
«Всё лишь бредни—шерри-бренди, ангел мой»
О. Мандельштам.
Всё шерри-бренди, милый, всё херня:
игра в любовь;
играющие нами;
полезные не больше, чем сорняк,
слова, не приходящие стихами;
да и стихи, чего греха таить,
занятие заведомо пустое.
Тоска, обыкновенная, как сныть,
растёт себе, и в прочем травостое
смешных обид, надуманных страстей
ничем не выделяется по сути —
бастард любви, прилипчивый репей,
мать словоблудий.
Смотри же в небо, там закат вишнёв,
хоть черри-бренди всё-таки не шерри.
Лови момент и слушай соловьёв –—
от них неимоверно хорошеет,
и тянется младенчески душа,
перерастая страхи и пределы,
и кажется возможным не дышать,
забыв о теле.
...Вот-вот, и тьма сойдёт на деревушку,
и можно, в доме свет расшевелив,
нетягостно молчать и чутко слушать,
как в ночь летит корпускула Земли –—
часть малая того, что бесконечно.
В масштабах этих мыслится легко,
и всё, не познаваемое речью,
нисходит, словно в кофе молоко.
Пей шерри, милый, мы всего лишь люди,
за это нам позволено грешить,
глазеть на звёзды и мечтать о чуде,
и верить в инкарнацию души.
Чуть позже будет зной и сухость лета,
покосов первых колкая стерня,
и то, что остаётся без ответа,
и прочая, дружочек мой, херня.