Ирма даже самой себе не могла бы ответить, почему она согласилась. Это уж точно было преждевременно и потому вряд ли уместно, но она, не успев подумать, с улыбкой кивнула, а потом отступать было поздно.
Вопреки запоздалым сомнениям, вечер прошёл легко и непринуждённо. Ей не пришлось ловить на себе оценивающие взгляды и отвечать на сотни вопросов о жизненных планах. Нет, старшие Дробышевские приняли её со сдержанной теплотой и держались на равных. Когда прошло первое волнение, Ирма поняла, что ей интересно и приятно находиться в их обществе. Она чувствовала себя на своём месте.
Они с Аркадием продолжали проводить вдвоём каждую свободную минуту. Пораньше торопились в университет, чтобы выпить кофе перед парами, встречались в перерывах, вместе уходили после занятий.
Расслабленность первых учебных недель сменилась серьёзными нагрузками, и уже невозможно было каждый вечер гулять и прохлаждаться. Поэтому они всё чаще оказывались у Аркадия дома. Готовились, обменивались размышлениями, иногда спорили – а в промежутках жарко целовались, прислушиваясь к звукам за дверью, каждый миг готовые отпрянуть друг от друга, если кто-то войдёт.
Впрочем, его родители оказались поразительно деликатны; как и брат, который, стоило Ирме показаться на пороге, перебирался из комнаты в гостиную, оставляя их наедине.
При таком распорядке день, когда они вдруг очутились в квартире только вдвоём, наступил очень скоро. Никто из них этого не планировал и не ожидал. Поначалу они не удивились, никого не застав дома – Арсений сегодня был приглашён на чей-то День рождения, а старшие Дробышевские нередко задерживались каждый на своей работе. Но вскоре Аркадий получил лаконичное сообщение от матери, в котором та предупреждала, что их с отцом не стоит ждать к ужину, поскольку возникли неожиданные планы.
Стоило Ирме осознать, что они весь вечер будут одни и можно не ждать чьего-то спонтанного возвращения, как сердце забилось гулко и часто. Не от страха – от волнения.
Она понимала, что ни у кого из них не хватит выдержки чинно заниматься учёбой, и не сомневалась в собственных желаниях.
Её прежние попытки построить отношения и близко не были похожи на то, что Ирма чувствовала сейчас. Всё, что она раньше принимала за влюблённость, было лишь дружеским расположением и всплеском гормонов. Но никогда прежде она не испытывала того предвкушающего трепета, который охватывает даже не от прикосновения, а от одного лишь взгляда; никогда прежде не думала о ком-то так много и так часто, даже занимаясь другими делами или общаясь с подругами; никогда прежде её не преследовали такие сны, после которых она просыпалась с колотящимся сердцем и разлитым по всему телу жаром…
Аркадий перехватил её взгляд, в котором наверняка отразились все промелькнувшие мысли, и придвинулся ближе. Ирма охотно подалась к нему в ответ.
Тянуться друг к другу, сидя за письменным столом на соседних стульях, было не слишком удобно, и они быстро переместились на тахту. Всё казалось абсолютно естественным и правильным. Все мысли разом улетучились, оставив вместо себя лишь ничем не замутнённые, яркие ощущения.
Ирма едва заметила, когда и как оказалась в горизонтальном положении. Она и не подумала возражать – так и правда было ещё удобнее и приятнее, и можно было почувствовать друг друга максимально близко. Реальность оказалась намного прекраснее сновидений, и она впервые в жизни даже не вспомнила о потребности сохранять контроль…
Но когда горячая, нетерпеливая мужская ладонь вдруг проникла под её рубашку, огладила живот и, почти не задерживаясь, двинулась выше, легонько сжала грудь через тонкое кружево бюстгальтера, её снова накрыло.
Наверное, если бы Ирма получила небольшую передышку, то в этот раз смогла бы с собой справиться. Какой-то частью сознания она даже в момент подступившей паники знала, что не хочет всё прекращать. Но чтобы договориться с самой собой, отбросить рефлекторный испуг и снова сосредоточиться только на ощущениях, ей была необходима пауза.
Именно об этом Ирма хотела сказать. Хотела попросить не торопиться, слегка убавить напор. Однако из горла без участия её воли вырвалось истеричное:
- Хватит, убери руки! Отпусти меня!