— Вы чего, родители, вина перепили? С какой это стати вы за меня решаете? Я же сказал, еду с ребятами, и меня эти ваши компьютеры с патриотизмом вообще не колышут.
— Нет уж, дорогой, пока мы за тебя отвечаем, твои расходы оплачиваем, от армии отмазываем, будь добр, выполняй предъявляемые требования, — жестко ответила Ольга.
— Ты, мам, меня в ванной закроешь или как? А ты, пап, тайком через вентиляцию вытащишь и в автобус упакуешь? Ну давайте, попробуйте!
— Кто-то вроде в Германию осенью собирался? Так вот, учти: не едешь со мной в автобусе, значит, и в Германию не едешь!
— Да вы совсем с катушек слетели! Достали уже все! Мне вообще все пофиг — эти ваши Дутин, Косолапое. Да хоть Шикенгрубера выбирайте, мне все равно. Я сколько помню себя, столько же физиономии эти на плакатах. Они — как слякоть весной или пыль летом. Мне от них ни жарко ни холодно. Мне и на других тоже плевать, хотя, конечно, обидно, когда тебя за бандерлога держат. Я бы вообще никуда не попер, далась мне эта Москва. Я бы лучше интернет поковырял или в зал сходил. Но мне на Аньку не наплевать. И на Серегу Мишина, и на Лерку Попову с биофака. Я им железно сказал — еду. Значит, еду. И не надо меня Германией твоей запугивать, хрен с ней. Нас и тут неплохо кормят.
Данька запихал в рот кусок швейцарского черного шоколада «Линдт» и закрылся в ванной.
— Слушай, а ведь он прав, — задумчиво произнес я. — Они ведь и вправду нынешнюю власть как данность воспринимают, как мы Брежнева или съезды КПСС. Может, все к лучшему, может, задумываться начнут.
— Дима, ты с ума сошел. — На обычно бесстрастном начальственном лице Ольги выступили пятна, в глазах стоял ужас. — Дима, ну хоть раз в жизни сделай что-нибудь! Я не переживу, если с ним что-то случится. Он не должен ехать с этим молодняком, там же ОМОН, их как козявок передавят и не заметят. Они же идиоты наивные, в игрушки играют, а тут машина, страшная бездушная машина!
— Ну что ты, дорогая, — злорадно успокаивал я жену. — Это же все игры! Может, тебе Эрика Берна перечитать?
Я подвинул книгу к ее краю стола и направился в кабинет. Там я снова взял Барнса, снова открыл наугад и, мстительно улыбаясь, прочитал: «История есть субъективное знание, возникающее в точке, где несовершенство человеческой памяти накладывается на неточности в документах». Улыбка стекла с моей сытой физиономии. В кабинет неуверенно вошел Данька.
— Пап, ты же все знаешь, ну чё мне делать-то теперь? Ты-то зачем в это вляпался? Уж от тебя я такой засады не ожидал.
— Понимаешь, Данил, все не так просто. Я же обязан не только о себе думать, но и о коллективе. Лето на носу, раскоп реанимировать надо. Где деньги брать? К тому же, кроме «Дутлера», никто пока ни копейки не выделил ни на науку, ни на образование. Так что я, конечно, не настаиваю, решать тебе. Давай Германию в стороне оставим, это я сгоряча, не сдержался. Но стоит ли ставить под угрозу проведение конференции, будущее археологических раскопок, твое, да и мое, будущее ради того, чтобы поехать в одном автобусе, а не в другом? Я тебе обещаю, доедешь до Москвы — и свободен. Главное, чтобы тебя здесь все видели. А там толпа, мало ли отстал. Доедем, и пойдешь к своим.
— Ладно, пап, я подумаю. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Я бросил подушку на край дивана, закрылся пледом и погрузился в вязкую дремотную хмарь. Ольга подошла к дивану провела холеной рукой по моим редеющим волосам.
— Дим, пойдем в кровать?
«Живанши» сверлили ноздри и въедались в мозг. Я мужественно изображал спящего. Ольга, демонстративно вздыхая, вышла. Я провалился обратно в болото густой невыносимой тоски, сквозь которую едва пробивался далеким маяком веселый глаз Гумбольдта и красная сумка третьекурсницы Ани Старковой. На сумке была завязана белая ленточка.
В субботу у меня только две пары у заочников, но именно эти пары мне ненавистны. Я не могу читать в аудитории, где меня никто не слышит. То есть слушают-то меня внимательно, даже пишут в отличие от очников. Но система завуалированной продажи диплома за деньги словно червь точит наш учебный процесс. Если в банку входит два литра, то пять в нее впихать никак не получится. А именно этим я и занимаюсь по субботам. Сизифов труд. После института я поехал на дачу и долго с остервенением пилил сушняк, убирал снег и таскал дрова в нетопленую баню. Сашка Чудаков время от времени маячил за соседним забором, но я демонстративно игнорировал его официальную личность. Утром я заехал домой переодеться. Ольга уже ушла. Данил ждал меня одетый.
— Ладно, пап. Я с тобой. Я с народом порешал и стрелку забил на пять. Достаточно будет четырех часов для спасения исторических ценностей?