— Ладно, это было даже забавно. А почему имя у собаки такое странное?
— Надо было на букву «Г», а хозяйка его мамы оказалась филологом. Вот она всем щенкам имена из знаменитостей и выбрала, чтобы было что в щенячью карту вписать. Там и Гегель был, и Гете. Мне вот Гумбольдт достался. Я сначала хотела поменять, а потом поняла, что на букву «Г» вряд ли что путное придумаешь В конце концов, не Гитлер же.
Я рассмеялся. Гумбольдт пристально разглядывал мой нос. Я нерешительно протянул руку и погладил крошечного пса. Гумбольдт сверкнул блестящими глазами и заворчал. Аня расстегнула сумку и успокаивающе похлопала пса по спине. Я не рассчитал траектории, а может, как раз рассчитал, наши руки встретились среди шелковистой шерсти. Сердце отчаянно заколотилось, выбивая три коротких удара, три длинных, три коротких. Я отдернул руку, с удивлением чувствуя, как кровь приливает к самым разным местам одновременно.
— Извините, Дмитрий Николаевич, наверное, он гулять просится. Мы же еще не едем, можно, я выйду на пару минут?
— Конечно, конечно, — хрипло пробормотал я.
Болт в сопровождении хозяйки покинул опостылевший автобус. Вслед за ними, запинаясь за раскиданные рюкзаки и портфели, выскочил Данил. На соседнем сиденье одиноко краснела сумка, в кольцо ручки которой была продета белая ленточка.
Я со странным чувством наблюдал за стройной белокурой девушкой и высоким, немного неуклюжим парнем, мирно прогуливающим гордого Гумбольдта среди моря автобусов и редких снежинок. Мне отчаянно хотелось быть на месте сына, взять эту девочку за руку и, превозмогая пронизывающий электрический разряд, болтать о всяких пустяках вроде митингов, выборов, зачетов. И тут меня такое бешенство охватило, что я чуть не задохнулся. По какому праву, мы, взрослые и образованные, успешные и гордые собой, заставляем этих детей бродить среди вонючих биотуалетов, трястись в поганом автобусе, поддерживать каких-то недоумков, летально больных манией величия? Я наклонился к водителю.
— Слушай, Серега, а сможешь из этой задницы вырулить?
— Так вроде не было еще команды.
— На хрен мне их команды. Давай разворачивайся, домой поедем.
— А мне потом поездку не оплатят или еще что?
Я молча достал деньги и дал Сереге. Он отсчитал, сколько ему полагалось, и завел мотор.
— Вы выйдите посмотрите, чтобы я не задел кого.
Я вышел, раздумывая о том, что все участники этого балагана непременно забудут об этой позорной очереди из сотен, а может, тысяч автобусов, съехавшихся со всех городов в радиусе трехсот, а то и пятисот километров от Москвы. А уж достоверных документов, подтверждающих выдачу командировочных, и вовсе в природе не существует. Уже завтра на всех официальных каналах будут сообщать, что этот день вошел в историю. Вот так и получается, что моя специальность, моя любовь — история — и вправду ни что иное, как субъективное знание, основанное на несовершенстве памяти и отсутствии достоверных документов. Автобус медленно начал выворачивать из ряда. Я встал сзади, прикидывая, хватит ли места на разворот, автоматически проверил, нет ли помехи слева.
По узкой полосе, свободной от сумасшедших автобусов, разгуливал одинокий Гумбольдт.
— Болт, ко мне! — хозяйским голосом произнес я, одновременно продвигаясь к мохнатому любителю вечернего моциона.
Где же Данька, черт его подери? Автобус, медленно маневрируя, выдвигался на середину дороги. Гумбольдт решил поиграть. Он прыгал вокруг на смешных коротеньких ножках и истошно лаял.
— Болтик, где ты, Болтик? Ко мне!
Аня бежала по дороге. Белые, как ленточка, волосы развевались на ветру, ноги ее едва касались грязного асфальта, стройная фигура никак не вписывалась в индустриальный пейзаж. Мы с Гумбольдтом застыли в восхищении. И тут боковым зрением опытного шофера я заметил омоновский пазик, вылетающий с перекрытой МКАД на Дмитровку. Пазик не тормозил. Может, не ожидал, что кто-то посмеет двинуться с места без приказа, а может, наоборот, спешил пресечь неповиновение. Как известно, в кризисные моменты характеристики времени меняются. То, что в нормальных условиях происходит за часы, здесь занимает минуты, то, на что уходят минуты, сжимается в секунды. Если он не начнет торможение немедленно, то врежется в автобус, полный студентов. А если начнет, то Аня все равно попадет в зону торможения.
— Назад! — истошно заорал я, увидев Даньку, выскочившего вслед за Аней на дорогу. — Назад!