— Отставить! Мулла, что за черт в тебя вселился! А ну шагом марш из кабинета!
В ответ раздался противный скрежещущий хохот, а из двери вылетел позолоченный подсвечник, недавно конфискованный у барыги.
Воронов поднял пистолет. Нет, конечно, он не собирался применять оружие, но и терпеть подобную наглость не мог!
— Руки вверх или буду стрелять!
Из дверного проема раздался хлопок. «Макаров» ответно дернулся в руке, и пуля, посвистывая, устремилась в кабинет. Человек в тюбетейке охнул и сложился пополам. Затем воцарилась мертвая тишина. Лейтенант с удивлением согнул и разогнул самовольную руку, осторожно осмотрел коридор, затем, держа пистолет наготове, приблизился к дверному проему и заглянул в собственный кабинет.
— Черт, где же труп?
Трупа не было. Не было никого. Отчаянно пахло дорогим коньяком, сигаретами «Винстон» и почему-то серой, будто коробок спичек спалили. Окно открыто. Воронов подставил голову под липкий дождь. Стало легче. А может, показалось? Кроме небольшого бардака, никаких следов происшествия. Крови ни капли.
— Что это было? — спросил растерянно лейтенант у Железного Феликса. Тот предпочел не разглашать тайну.
Воронов сел за стол и задумался. Холодный осенний ветер перебирал пряди скучающих по стрижке волос ледяными пальцами, качал абажур и шуршал страницами забытого скоросшивателя. Воронов тоже полистал страницы. Он не помнил, откуда взялись эти бумаги. Впрочем, за последний час он уже столько раз чего-то не мог вспомнить, что это как раз удивило его меньше всего. Старший лейтенант полиции Игорь Воронов открыл папку и начал читать.
Глава первая
Голубь Будимир был голубем только снаружи. Бывают и у природы ошибки. Вот пол, например, модно менять или нос править. Но тут природа сильно дала маху. Невзирая на свою символическую сущность, о мире Будимир и не помышлял. Напротив, полноту жизни он ощущал только в бою. Сражался Будимир с воронами, шугал наглых серых воробьев, что, как комары над болотом, облепляли каждую пожертвованную булку, а случалось, и с хитрыми злыми котярами дело имел. В голубятне, во дворах питейного дома поручика Глазова, на границе Московской и Александро-Невской полицейских частей, Будимира уважали, хоть и был он, что называется, из народа — не монах какой заморский, не турман… Да только что толку в том уважении на пяти квадратных метрах? Тосковал, как сокол белокрылый в сырой темнице. Потому залетал он в дом родной, точно пташка залетная, поесть, поспать да отогреться. Большую же часть времени проводил голубь наш в поисках славы и зрелищ, хотя и хлебом не брезговал. Был у него в ведении весь Владимирский участок — от Глазьевской улицы до Фонтанки, если по Разъезжей напрямик, от Звенигородской до самого Невского. Наведывался он и в прочие части — в Казанскую, Литейную, Адмиралтейскую, даже до Выборгской долетал, но сырости не любил и предпочитал в дурную погоду (а в пенатах наших другой и не бывает) развлекаться, наблюдая за городской публикой, что приюту ищет у церкв да капернаумов. Капернаумы (то бишь ресторации) лучше. У церкв-то что? Кажный день публика одинаковая. Одни и те же нищие друг друга костылями наяривают, место делят. Но если приглядеться, то выясняется, что вот тем безруким инвалидом Петро с Ивановской улицы работает, и руки у него, как до дому доходит, невесть откуда вырастают. А бабуся согбенная — и вовсе Настька с Николаевской! Четыре дня в питейном доме подрабатывает (спина прямая, как кол), а с пятницы у церквы околачивается. Да и остальные не лучше. Но поп все равно злыдень, скока ходит мимо, ни разу ни копейки не дал. Даже Федьке Огломазову со Щербакова не дал, тому, что одним глазом в живот к себе смотрит, а вторым Порт-Артур охраняет — при осаде на караул поставил, да и забрать, говорят, забыл. Так он свирепо тем пустым глазом зыркает, что клюнул бы, да глаза нет. Но Будимиру жальче всех кривую Лейлу с Лештукова. Он копеечки у зазевавшихся страдальцев таскает и ей в кружку складывает. А та Будимира пальчиком грязным гладит и петушком зовет. Даром что убогая, а правда ей одной открыта — голубь Будимир не голубь вовсе, а настоящий боевой петух.