— А когда конец света?
— Когда перестанет петь петух Будимир».
На Владимирском, 7 собиралась пестрая публика. Как с прошпекта зайдешь, так тут же, не снимая уличного платья, выпивали по маленькой приказчики и разночинцы, торопливо обменивались городскими сплетнями да и уходили, закусывая только пирожком от заведения (рюмка водки с пирожком стоила три копейки). Люди же посолиднее проходили во вторую залу, где рассаживались за огромным длинным столом, обстоятельно пили, реже ели, а более всего беседовали.
Ресторатор Давыдов публику свою любил, хоть и приносила она больше хлопот, чем денег. Газетчики, художники, литераторы, книготорговцы собирались здесь не так ради холодца, которым славилась «Давыдка», как ради красного словца.
В тот вечер в «Капернауме» было скучно. Публицист Валдазов (псевдоним — Влад. Азов) писал очередной фельетон для «Ведомостей» по заказу Третьего отделения, обеспокоенного беспробудным пьянством:
«Потребление вина возросло в России за последние полгода до колоссальной цифры — четыре миллиона ведер! Раньше иностранцы представляли себе Россию страной белых медведей, а скоро она им будет казаться страной белых слонов».
— Константин! — Валдазов отчаянно закрутил длинной шеей, так, что показалось, что взъерошенная голова, точно пробка, выкрутится из горлышка бутылеобразного туловища. — Ну где же карикатура? Мне без нее гонорар не заплатят, никак без карикатуры не выйдет!
— Да готова уже. С вас, Валдазар, бутылка и холодец! — успокаивающе ответил аристократического вида господин с ярким шарфом вместо галстука.
Валдазов кликнул бармена Жеку, и тот вмиг устроил и выпивку, и закусон.
Художник Сомов налил стакан и отставил на край стола, потом бросил рисунок и уткнулся в книжку.
— Красота, Константин Андреич, чистая, незамутимая красота! — Сам Бог мне вас с Таврической послал!
— Может, Бог, — хохотнул популярный иллюстратор, — а может, и черт. С чертями-то мне чаще видеться случалось.
Черт, сидевший на ободранном кресле у дальнего окна, хитро улыбнулся.
Мелкий коммерсант Чесноковский ел пельмени. Кроме пельменей, он любил только поэзию. Любовь эта была безответной, но Чесноков («-ский» он добавил к фамилии для пущей выразительности) не сдавался. Он сочинял аллегорическую поэму про девушку и черта и потому встрепенулся и продекламировал:
— Сделайте милость, Чесноков, подавитесь пельменем! — невежливо сказал книгоиздатель Сойкин, не отрываясь от статьи про конец света, обещанный Великим Мавром корреспонденту газеты «Гардиан».
— Как вы так можете не вникать в литературную ценность моей работы!
— А я как раз вник, Чесноков!
Назревающую ссору прервало появление известного писателя Куприна в его дежурной тюбетейке. Он снял пальто и молча уселся рядом с Сомовым. Тот, так же молча, подвинул ему наполненный стакан. Куприн выпил.
— Константин Андреич, что ж ты мне иллюстрации обещанные не несешь? — попенял другу Куприн, разглядывая наброски карикатуры.
— А я, Александр Иванович, ожидаю, когда вы мне должок отдадите, — парировал Сомов.
— Издатель, гад, гонорар не платит! — гневно возразил писатель.
— Как так «не платит»? Третьего дня заплатил-с! — возмутился книгоиздатель Сойкин.
— Так он уж пропил все! — восторженно воскликнул Чесноков. — Хотите, эпиграмму расскажу? Гиляровский написал, не я, — предупредил он, опасливо взглянув на Сойкина.
Скучающая публика с удовольствием рассмеялась.
Писатель Куприн отодвинул стул, подошел к Чеснокову, взял вилку со стола и принялся накалывать на нее пельмень.
— Неужто вы, Александр Иванович, закусить решили? — хохотнул Чесноков, отчего его круглый животик смешно затрясся.
Куприн посмотрел на пельмень, потом на животик и аккуратно приколол к последнему вилкой на славу слепленный давыдовский продукт.
Чесноков заверещал.
Петух Будимир, все это время наблюдавший за залой из приоткрытого окна, не мог уже переносить такого бедлама и влетел в помещение. Надо было остудить пыл писателя, а то, не ровен час, в участок заберут! Кто ж ему зерно на подоконник сыпать будет? Будимир подлетел к разгоряченному автору и точным движением подхватил с его головы расшитую тюбетейку. Писатель отвлекся и бросил ошалевшего Чеснокова, пытаясь поймать птицу. Будимир ретировался к окну. Все повскакивали и давай кто чем размахивать. В суматохе выронил наш крылатый герой тяжелый головной убор, да и упал тот прямо на голову черту лысому, что под окошком в кресле от хохота крючился. Черт, не будь дурак, вскочил в окно, за Будимиром вслед, да и был таков.