Публицист Валдазов вдохновенно дописывал заказную статью:
«Еще один пример беспробудного пьянства пришлось мне наблюдать вчера в ресторане „Капернаум“, что на Владимирском, 7. Писатель Куприн, известный своим пристрастием к зеленому змию и крутым нравом, приколол к животу коммерсанта Чеснокова пельмень в ответ на неуважительное поведение последнего. По словам бармена упомянутого заведения, „писатели — пьют зло-с. Злее писателя один только мастеровой пьет-с“.
Зеваки же на Литейном наблюдали в тот вечер удивительное зрелище — белый голубь летел через весь прошпект необыкновенно низко и как будто что-то синее и тяжелое в клюве нес. Другие, видимо только вышедшие из питейных заведений, уверяют, что голубь ничего не нес, просто следом летел, а головной убор с синими звездами, похожий на тюбетейку, плыл по воздуху сам по себе до самого моста, а потом поплыл через Неву, но уж не над мостом, а под ним. Самые отчаянные фантазеры уверяют, что в это время у Литейного появился мост-двойник, который вырастает из тумана раз в сто лет и ведет то ли в ад, то ли в рай, то ли в прошлое, то ли в будущее».
Глава вторая
Александр Иванович Добряков, кандидат и даже без пяти минут доктор математических наук, не всегда был Александром Ивановичем и кандидатом. Буквально вчера, каких-то два десятка лет назад, он еще был Сашкой, Санькой, Алексом или просто Добряком, любил пирожное «картошка», кино «Назад в будущее» и соседскую дворнягу по кличке Компостер. Еще он любил ходить в поход, группу «Наутилус Помпилиус» и книжку «Золотой теленок», которую подарил отец. А еще… Впрочем, проще перечислить то, что он не любил: всего две вещи — скрипку и отсутствие логики.
Его родитель, скрипач знаменитого оркестра знаменитой филармонии Иван Сергеевич Добряков, а впоследствии Джон Добрякофф в другом оркестре и другой концертной организации, мечтал о лаврах отца Моцарта, но вскоре испытал глубокое разочарование. Сын не то чтобы не имел слуха или был туп. Он был категорически неартистичен и катастрофически несговорчив. Жили они не богато и не бедно, отдельная «двушка», не коммуналка, на Гороховой, иногда гастроли, и тогда в квартире появлялась новая мебель, телевизор, даже магнитофон «Sony» — предмет зависти всего класса. Все было бы ничего, если бы не эта проклятая скрипка. Маман, Александрина Давыдовна, преподавала в музыкальном лицее, куда, естественно, заперли и Сашку, видимо для того, чтобы каждый день ездить по ушам этим проклятым смычком, проколупывая в мозгах дырку, в которую, как кипяток, вливали всех этих Паганини, Брамсов и Гайднов, приговаривая: «Ничего из тебя не выйдет».
«Где же логика? — спрашивал отупевший от гармонии Сашка. — Если из меня все равно ничего не выйдет, зачем мучиться?» Вопросы зависали в воздухе, как капли осеннего дождя, который не проливается на землю, а пропитывает все вокруг, и вдруг ты уже не понимаешь, где дом, а где отражение, где река, а где мост, где ботинки, а где лужа. Маман поставленным голосом доходчиво объясняла, что он обязан соответствовать своей фамилии и не подрывать ее авторитет, а также репутацию отца.
Однажды, когда город окончательно размяк, как хлеб в киселе, отец вышел из дома с потрепанным гастрольным чемоданчиком и футляром, надежно прикрывающим уникальную скрипку, единственное приданое Александрины Давыдовны, и превратился в отражение, в неясный скрипучий голос на другом конце телефонного кабеля, соединяющего континенты. Спина Маман стала еще прямее, голос еще увереннее, а объяснения еще непонятнее. Сашка не мог взять в толк, как можно было уехать на другой конец света, бросить его и мать от большой к ним любви?
«Где же логика? — рассуждал озверевший от трех часов в очереди за колбасой неудавшийся скрипач. — Если любит, стоял бы сам за продуктами!» Муки Сашки усугубляли внезапно нахлынувшие пубертат и капитализм. И то и другое противоречило здравому смыслу и было под стать охватившей всех подружек Маман эпидемии слабоумия с заряженной магами водой, телегипнозом и снятием порчи.