Маша прошла по рядам, дети, осознав неизбежность, принялись за дело. Маша вернулась за стол. По карнизу гулял нахохленный белый голубь, намекая на ключевую роль духа в догматическом триединстве. Маша вытащила айфон, повертела в руках чудо техники и, так и не включив, положила аппарат обратно в сумку. Посмотрела на усердно пишущего Четвертакова. Странный мальчик. Почему-то вспомнились серые глаза симпатичного гражданина в гардеробе. Голубь стукнул клювом в окно, покрутил черной бусиной глаза и улетел в сторону Дворцового моста. Может, это была душа архитектора Анри Рикара, более известного, как Август Антонович Монферран, приглядывающая за своими творениями? Маша достала конверт с логотипом журнала «Жираф» и принялась читать задание.
Соня была на уроке в музыкальной школе имени Ляховицкой (к своему стыду, Маша ничего не знала про эту даму). Чтобы не терять времени, надо пробежать по магазинам, зайти в аптеку, оплатить квитанцию в Сбербанке и, по возможности, записаться на маникюр. Планомерно осуществляя задуманное, Маша вспомнила про так и не включенный телефон. И тут же пожалела об этом. Проснувшись, он долго блажил эсэмэсным надрывом, сообщая о выигрыше очередного «БМВ» и «вольво», потом поздравлял с подключенной ненужной услугой, приглашал купить просроченную помаду и в довершение всего имел наглость потребовать денег. Маша в сердцах собралась уже было его утихомирить, но тут позвонил Игорь (в шесть утра по нью-йоркскому времени) и долго объяснял ей, что такое часовые пояса и семейные ценности. Потом позвонила мама с душераздирающей историей про то, как выпущенная Соней из стеклянного болота красноухая черепаха Василиса забралась под платяной шкаф, где ее обнаружил скотч-терьер Гавриил и теперь сторожит, не скрывая своих дурных намерений. Маша была проинформирована, что если она немедленно не избавит их с отцом от этих невоспитанных животных, то ее бедных родителей ожидают неминуемые судороги, понос и смерть. Маша обещала ускориться. И конечно, когда подошла очередь к кассе, позвонил завуч и ледяным тоном напомнил о завтрашней учебе классных руководителей. Мария Николаевна уверила начальника в своей готовности и глубокой заинтересованности. О маникюре не могло быть и речи. Пулей вылетев из аптеки, Маша понеслась через дорогу, благо пробка на Садовой никогда не кончается, и можно, лавируя между рядами, солидно сократить путь, не прибегая к помощи бесполезных светофоров. Машины сигналили, водители, утомившиеся от «Эльдорадио», посылали ей кто воздушный поцелуй, а кто — откровенный мат. Женщины за рулем оставались индифферентны. Почему-то в последнее время мат стал более частым явлением. Маша было задумалась об опасном приросте агрессии в душах соотечественников, но тут ее взгляд упал на собственное отражение в зеркальной витрине магазина, она даже остановилась на пару секунд. А может, причина не в соотечественниках, а в ней самой? Зеркало всегда было ее другом. Даже если все было как-то не очень, достаточно было подмигнуть своему длинноногому стройному отражению, и дела шли на лад. Сейчас на нее смотрела усталая промокшая тетка средних лет с обвисшими неаккуратными рыжими космами, в одежде, которая была в моде два сезона назад, с пакетом собачьего корма в качестве аксессуара. Отчаянно заболела нога. Снова зазвонил телефон. Соня уже вышла из школы и смешно подпрыгивала у железной двери бывшего доходного дома Томилина (обычно приводимого в учебниках как пример северного модерна в архитектуре), за которой когда-то располагалось Русское торгово-промышленное общество взаимного кредита, а теперь музыкальная школа.
«Похоже, кредит, выданный молодостью, уже исчерпан», — подумала Маша без особого сожаления и устремилась навстречу дочери.
По приходе домой Сонька отправилась спасать черепаху — кроме того, ей нужно было погулять с Гаврюшей. На скамейке сидела соседская кошка Клякса. Гаврюша кошек презирал и обычно был слишком занят чтением собачьих записок, но сегодня настроение у него было боевое, и Клякса едва успела вскочить на подоконник, уворачиваясь от клацающих зубов раззадоренного пса. Маша вернула контроль над ситуацией, пристегнув «рулетку». Клякса, потянувшись, подняла переднюю лапу и совершенно отчетливо покрутила ею у виска. Потом спрыгнула на сухой кусок асфальта под откосом и демонстративно перешла им дорогу. Маша суеверно повернула голову влево и сказала: «Тьфу-тьфу-тьфу!» — обдумывая стойкость языческих обрядов в сознании славян. Гаврик несся по Щербакову к Фонтанке, затем по-хозяйски вбегал во двор дома Толстого и сладострастно метил занюханный сквер. Вместо кошки здесь сидел подвыпивший дедок. Из окошка за его спиной доносились громкие голоса. Дедок погрозил кому-то пальцем и сказал, то ли обращаясь к Гавриилу, то ли сам к себе: