— Гражданка, у вас телефон берет?
— Что, простите?
— Телефон, говорю, берет? У меня служебный, ни черта не берет.
Маша сочла дальнейшую дискуссию по поводу семантики глагола «брать» бесперспективной и молча протянула служителю закона старенькую «Нокию».
— Дежурная, это Воронов. Слушай, Лелик, тут у меня опять дверь захлопнулась. Ну да, в коридоре. Ну так вышло… А ключи? Опять пропали? Мне гражданку отпускать надо, ты там сторожа шугани, пусть, как обычно, с третьего в мой кабинет, там окно открыто. Так, давай без нотаций. Это не просьба, а приказ старшего по званию.
— Минуточку, гражданочка, подождать придется. Вы пока присядьте.
Маша опустилась на единственный колченогий стул и заревела. Лейтенант растерянно вертел в руках телефон.
— Стася, ну пожалуйста, можно, я с тобой пойду? Я домой не хочу. Я маму подожду, а то бабушка опять ругаться будет, что у нее одна гулянка на уме. Я тебе картину покажу.
— Как хочешь.
Стася отчаянно замахала руками, из второго ряда, перекрыв движение, выполз растрепанный «жигуль» и резко затормозил. Сонька едва отпрыгнула в сторону, стряхивая с американской куртки родную грязь.
— Стадион на Таврической, пожалуйста. Старичок за рулем был под стать автомобилю.
Растрепанные седые завитки по краям лысины указывали на пышное прошлое, а кожаный прикид с заклепками — на причастность к богеме. Стася прикинула — лет шестьдесят, видимо, бывший рокер.
— Что, красавицы, выступать едете или болеть?
— Мы — группа поддержки, — буркнула Стася, безуспешно пытаясь дозвониться до подруги.
— А вот я играл много лет, правда в футбол. Сейчас футбол — большой бизнес. А раньше — удовольствие, азарт, проверка самого себя… Да вот хоть стадион этот строящийся возьмите. Миллионы освоены, а стадиона нет. Потому что — временщики. Ни прошлого не помнят, ни будущего не знают.
— Кто ж его знает? Может, и нет его вовсе. Конец света вон обещали.
— И будет, если так без ума жить будем. Вот раньше еще дед мой в деревне как дом строил? Коня пускал и, где тот копытом бил, там жертву закладывал: еду или предметы со значением — подкову, иголку, инструмент, если хозяин мастеровой. Дед говорил, что без строительной жертвы здание будет непрочным или рассыплется во время строительства. Славяне вообще верили, что в доме, построенном без строительной жертвы, будут умирать люди, прежде всего хозяева, семью будут преследовать болезни, несчастья, разорение хозяйства. А сейчас? Нарисуем — будем жить!
— А вы, я смотрю, философ.
— Нет, филолог. Славист. Сейчас славянские языки не в почете, а филологи и вовсе не нужны никому.
— Сейчас никто никому не нужен, а в почете только удостоверения госчиновников или «Виза платинум». Так что не о чем расстраиваться. А что там еще про жертву?
— Что-то мне подсказывает, что я коллегу встретил? Вы, видимо, педагог?
— Нет, это моя мама учительница, а Стася — журналистка. Раньше мама тоже была журналистка, а теперь еще и в школе работает.
— Спасибо, барышня, просветили. И как же вас величать?
— Соня.
— София — значит мудрость. Надо вашей маме-учительнице вас повнимательнее слушать. А ее как зовут?
— Маша.
— Чудесное имя. Самое главное для христиан. Знаешь, кто такие христиане?
— Ну, которые в Иисуса Христа верят.
— Гениально. Так вот, изначально у иудеев имя вашей матушки обозначало «печальная, горемыка». Уже у греков оно стало символом любви и верности. А вы, значит, Станислава? Да еще и журналистка? В походе за славой, значит. А другого имени у вас нет?
Стася вздрогнула. Второй раз за сегодняшний день ей пытаются напомнить о том, кто она есть на самом деле.
— Нет, только это.
— Жаль, вам удивительно подошло бы имя Светлана — дарящая свет, в православии Фотинья.
— Давайте, если можно, про строительство. Я как раз статью написать должна про строителя одного, мне пригодится.