- Я не хочу об этом говорить. Почему ты меня заставляешь?
Оказывается, и он с Джонни уже “на ты”.
- Извини. - Бирюза поблекла, безупречные губы сложились в обезоруживающую улыбку. - Так что там про Зиленцорна? Кстати, что за имя такое? Сам придумал?
- Он так назвался, когда стал более-менее разумным и научился говорить.
Пришлось сдаться, рассказать о семи личностях донны Лючии. Чтобы не признаваться в своей тоске по… неодиночеству.
- Край мира? Он так сказал? Ты уверен, что правильно расслышал?
Джонни хмурился, покусывал нижнюю губу, отрешенно уставясь куда-то за окно. Ди не мешал ему размышлять и даже радовался спонтанным перерывам, возникающим в их непростом разговоре. Они позволяли избавиться от эмоций, собраться с мыслями, закрыть в броне дыры, пробитые сокрушительным обаянием Джонни Грея. Все-таки он, на удивление гармонично смотревшийся посреди развороченной гостиной - босиком, в закатанных по колено брюках и со шваброй в алебастровых мускулистых руках, - один из самых старых и знающих греев.
И самых безжалостных. И самых решительных. В том числе - в решениях, которые принимал за других. Опробовал для других. Например, для некоего послушного мальчика. Они ведь все это делали, правда? Все эти… отправители писем. Имени Джонни на конвертах нет, но у Ди хорошая память: его нынешний гость был лучшим папиным другом.
- Я хотел бы поговорить с твоим Зиленцорном наедине. Ты не станешь возражать?
- Не стану, если поделишься своими догадками.
Джонни послал ему странный взгляд.
- Твои так называемые родители, Дориан, не справились с возложенными на них обязанностями. Они слишком хорошо обучили тебя не тому. Ты споришь со старшими и ставишь условия тем, кто априори сильнее тебя.
- Ошибаетесь, Джонни, - вернул ему Ди вчерашнюю реплику. - Они справились. “Не тому” я обучился самостоятельно.
Тот расхохотался. Фальшиво. Неубедительно.
- Сдаюсь. Вдруг ты рассердишься и лишишь меня душа! Или захочешь посмотреть на мое обнаженное сердце.
И опять это странный, испытующий взгляд.
- Почему ты все время называешь их “так называемыми”? Они ведь мои родители?
И Ди с удвоенным остервенением завозил шваброй по полу. Он смертельно устал и все с большим трудом выдерживал напряжение последнего часа - с тех пор как Джонни принялся вытряхивать из него информацию о донне Лючии. Пора получить что-нибудь взамен.
- Я говорил, что тебе не понравится ответ, Дориан. Лучше оставим их в покое.
- Нет.
- Нет. Ясно. - Джонни вздохнул. - Но помни: ты сам напросился.
Ди сглотнул вставший в горле комок и уверенно кивнул. Он выдержит любую правду.
- Если коротко: в этом мире у пары чистых греев не бывает детей. Возможны лишь переводки. С людьми.
Пауза. Кивок.
- Открыть проход способен только чистый грей. Никто не хотел жертвовать собой. Все хотели домой.
Пауза. Кивок.
- Каждый дал свой генетический материал. Кроме меня. Мне было все равно. Они сделали тебя в этом доме. В лаборатории.
Пауза. Кивок. Дориан Грей поднимает голову и растерянно смотрит на Джонни Грея неверящими глазами.
Но Ди не видит Джонни. Потому что Ди - взрослый, самостоятельный, сильный - плачет.
**40**
Сбылась очередная детская мечта. Легендарный Джонни Грей утешает льющего горькие слезы Дориана. Неважно, кто и чем его обидел. Важно, что героический Джонни готов ради Ди весь мир перевернуть. Впрочем, такое всегда быстро проходит.
Ди высвободился из объятий Джонни, утерся рукавом - то есть размазал утиное сало по соленым щекам - и решительно подхватил оброненную швабру. Он убирается в доме и намерен довести это малоприятное занятие до логического конца.
Когда донна Лючия приковыляла на кухню, чтобы озаботиться ужином, Ди и Джонни еще не проснулись. Они вылизали пол дочиста, смолотили все, что нашли съестного в холодильнике и печи, сожгли злосчастную бочку на заднем дворе и наговорились до хрипоты.
Прежде чем забраться в кровать, Ди по привычке снова ополоснулся в душе, а потом не удержался, вышел из спальни и, перегнувшись через перила, бросил взгляд на первый этаж, в гостиную. На диване действительно сопел Джонни Грей! И жемчужные волны его прекрасных волос ниспадали до самого пола. Ди иронично потряс головой, прошипел: “Ай, майдан!” - и по-каратарски хлопнул себя ладонью в лоб.
Он спал мало и плохо, поднялся, чувствуя себя совсем разбитым, и долго держал голову под струей холодной воды. Черт бы побрал все на свете, а в особенности - его самого. Неудавшегося гомункулуса, некстати взбунтовавшуюся отмычку.