Ди подумал, взвешивая в руке фомку – тоже от Стерха, – подумал, и решил не трогать. Если кто-нибудь и выходит из метро на территорию Резервации, он выбирается здесь. Но охотникам знать об этом незачем.
Нет, конечно, он рассказал Стерху и о станции, и о плексигласовом офисе, и об отсутствии рельсов и платформ. Не упомянув при этом ни об узких лазах в кучах щебня, ни о загадочной двери, ведущей прямо в зачем-то уже облицованную камнем стену.
И, конечно, не объяснил, почему целый день после похода провалялся в машине, лишь отъехав немного от дома в глубь леса: Ди набрасывал на "Сельбилляр" полноценную тень – такую же плотную, как стояла на доме тети Джулии и дяди Юури, – и так вымотался, что колени дрожали.
– Я по дому был занят. Воскресенье, все такое.
Стерх вроде бы поверил.
Ди рассудил здраво, на всякий случай пробежавшись лишний разок по учебникам человеческой психологии: если уж автор картины сумел обнаружить дом греев и беспрепятственно пройти сквозь сотворенную ими тень, защитный покров на станции метро не помешает ему по-прежнему выходить наружу. Но попади в Резервацию кто-то еще – ни за что не отыщет "Сельбилляр", пусть и с самыми точными картами.
Только вот как случилось, что ее не нашли тетя Джулия и дядя Юури, Ди не понимал. Родители – ясное дело, привыкли секретничать, но эта парочка никогда не стеснялась хвастаться своими находками. Да и дядя Юури перетащил бы весь мусор в свои коллекции. Место для Резервации выбиралось с учетом пожеланий греев, скрыть такую вещь, как масштабная стройка, невозможно. Что же произошло? И никакого способа выяснить…
Зато он выяснил много чего другого.
Стерх теперь приезжал часто, они посещали забегаловки в ЦЦ, бродили по Гале, пили на природе "Эсмарх" и несколько раз посидели в баре чернобородого Ардагана. Правда, заказывать им пришлось то же, что и всем; из разбавленного пыва и нескольких сортов дрянного вина Ди выбрал краймское "Бит и Койн".
Он вполголоса, с выражением и ядовитыми комментариями, зачитал Стерху душещипательную историю о трагической любви прекрасной Бит и могучего Койна, изложенную мельчайшим белым шрифтом на громадной черной этикетке.
Стерх смеялся, навалясь грудью на стол, бил себя по коленке, вытирал невольные слезы. Ди, всю жизнь не имевший никакого чувства юмора и сейчас просто копировавший школьников, которые дурачились на переменах, цитируя друг другу переиначенные выдержки из учебников, искренне наслаждался собой.
И именно в такие моменты, когда собеседник раскрывался и переставал осторожничать, исподволь вытягивал из него информацию. Практически незаметно для себя Стерх рассказал об охотниках то, что, наверное, предпочел бы скрыть от посторонних. Например, сколько дней приходил в себя Чуча после поимки и "утилизации", как дипломатично выразился Стерх, первой жертвы. Или как Стелле, покойной сестре Федора Убейконя и девушке Стерха, нравилось подолгу ломать еще живым художникам пальцы.
Но даже этот наблюдательный и всезнающий каратарин не смог объяснить Ди, каким образом художники создают свои картины. Слепые, в темноте, под землей. И главное – зачем? Для чего продолжают упорствовать?
Хуже того: Ди ни на секунду не верил, что картина на месте дома тети Джулии и дяди Ди нарисована незрячим. Более того, он был убежден, что писалась она при свете дня. А Стерх утверждал, что видящих художников не бывает, что они целиком выродились, что теперь и дети их рождаются сразу безглазыми.
Он описывал уничтоженные охотниками рисунки – выполненные яркими флюоресцирующими красками, точные, реалистичные, воспроизводящие то, что когда-то, задолго до войны, существовало на поверхности, – и Ди не понимал ни как такое возможно, ни – для чего вообще делается.
Однажды он спросил, что по этому поводу думает сам Стерх, и тот надолго погрузился в мысли. Они снова сидели на полуразрушенной крыше его дома и только что обсудили способы запекания крысиных хвостов в костре, договорившись как-нибудь попробовать.
Ди терпеливо ждал, пока собеседник сформулирует ответ, разглядывал его бордовую замшевую жилетку и вспоминал, как Стерх, жутко смущаясь, признался, что у него таких несколько штук – совершенно одинаковых. Ди успокоил его, рассказав о собственных пристрастиях в одежде. Они посмеялись друг над другом и подивились, как похожи бывают греи и люди в незначительных, казалось бы, мелочах.
Наконец Стерх с силой провел рукой по коротко стриженным черным волосам, повертел связку фломастеров и, хмуря брови, заговорил: