– Ах вот оно что, – протянул Ди. Хорошо, что он покончил с ужином. Иначе от таких новостей мог бы пропасть аппетит. – И как давно… вернее – почему же Настасья Филипповна не обращалась к вам за чечевицей раньше?
– Полагаю, потому что раньше они не были знакомы с той дамой. Или ей не нужна была чечевица, сэр.
– Ясно.
Ясно было лишь, что Настасья Филипповна начала общаться с Фрумой-Дворой относительно недавно. То есть безумие прогрессирует. Некоторое время Ди следил за тем, как пятничная личность донны Лючии сортирует зерно, и вдруг сообразил, что они сидят почти в полной темноте.
– Феликс, вам хорошо видно?
Пальцы застыли в воздухе. Донна Лючия напряглась и, кажется, перестала дышать. Ди смотрел на происходящее с каким-то вялым интересом, хотя раньше непременно бы уже попытался взять контроль над ситуацией. Действительно, что такое слабая пожилая женщина по сравнению с двумя бандами вооруженных фанатиков в подземном тоннеле…
– Н-н-нх-ха… – Домработница с натужным стоном выдохнула через рот и запрокинула голову. Вплетенные в афрокосички ракушки нестройно щелкнули друг о друга. Ди впервые задумался: а кто их, собственно, плетет и расплетает? Ведь афрокосички тоже появились не так давно… Кстати, та еще морока, даже Никки никогда так не мучало свои платиновые парики…
– Феликсу плохо видно.
Ди подобрался на сиденье: этот голос не был ему знаком.
– Феликс устал.
Светлеющее в сумраке горло ходило ходуном, выталкивая слова:
– Они все устали… так устали, что стали… стали усталее стали… и перестали… встали… встали…
Донна Лючия стекла с табурета, задев рукой кучку отбракованной чечевицы. Зерна посыпались с негромким шорохом, прошуршали по полу в разные стороны, и снова все стихло. Только тяжело дышала донна Лючия. Спина ее теперь была неестественно выпрямлена, голова склонена набок, глаза закрыты.
– Феликс? – осторожно попробовал Ди через четверть часа. За это время он переместился к выходу, уплотнил кожу, прислонился к косяку. Утомленность и сон исчезли, Ди чувствовал себя свежим и бодрым. И еще – непривычно легким внутри. Как будто избавился от чего-то весомого и ненужного. Нет, не так: переставшего быть нужным.
– Die Wahrheit ist wie ein Gewitter, – отозвалась домработница хрипло. И, прокашлявшись, добавила: – Es kommt zu dir, du kannst es horen.
"Истина – словно гроза. Она идет к тебе, ты ее слышишь".
– Герр Линденманн?
– Здравствуйте, мистер Грей.
Ди автоматически кивнул.
– Как ваши дела, мистер Грей?
– Неплохо, – отозвался Ди, ощущая на своих губах кривую улыбку. – Неплохо для пятницы, герр Линденманн.
– Эм-м… Я не вовремя?
– Я всегда рад вас видеть.
– Прошу прощения. – Воскресная личность донны Лючии вытянула руки по швам, пристукнула каблуками. И, выдержав паузу, робко спросила: – Сейчас ночь?
– Можете вытащить свечи, – снисходительно отозвался Ди. Любопытство разгоралось в нем все сильнее. – Я знаю, где вы их прячете.
Герр Линденманн вслепую зашарил за печью, что-то бормоча себе под нос. Ди напряг слух – ему показалось, что голос разделился на два, – но герр Линденманн захлопнул рот и, нащупав столешницу, установил два подсвечника: свой, самодельный, с замусоленным огарком свечи, и тот, странный, с множеством чашечек и при этом плоский – Ди называл его не иначе как "канделябр".
– Откуда это у вас, герр Линденманн?
– Менора? О, мистер Грей, это принесла та ленивая фрау, которая всегда хотела субботу.
– По-вашему, Фрума-Двора ленива?
– Она отказывалась работать, – отрезал герр Линденманн, переставляя собранную со стола посуду в раковину. Ди настаивал, чтобы родительский фарфор не смели загружать в моечную машину.
– Религиозные убеждения, герр Линденманн, не всегда позволяют нам выбирать.
– Есть хорошее средство от убеждений и выбора. Труд. Он освобождает. Arbeit macht frei.
– Wahrheit macht frei, – бездумно поправил Ди. – Истина освобождает. Не труд.
И услышал, как бьется старинный фарфор о белый мраморный пол его кухни.
– Ох! Ну я же говорило не пользоваться этими тарелками! – Никки падает на колени, ломает над осколками руки. – Я же специально, специально купило черный антикварный серви-из!
Впервые за этот вечер голубенький фартук с оборками и рюшами прекрасно смотрится на донне Лючии.
– Ах, ну какие вы все неуклюжие! Ну, не трогали бы ничего, раз ничего не уме-е-ете!
– И тебе доброго здравия. – Ди издает нервный смешок. Он не уверен, кого желал бы увидеть, но, узнав андрогина, испытывает облегчение.
– Ой, ну здрасьте вам! Здрасьте и спокойной ночи! Идите уже, мне тут убраться нужно и успеть позаниматься собой, между про-очим.