И да, если бы не погибли родители, Ди никогда не попал бы в метро. Откуда, похоже, и начались его трудности. И заодно – непривычные внутренние противоречия. Разбирая пошагово свои действия, он по-прежнему не видел, в чем виноват. С какой стати охотники должны счесть его предателем; отчего один из поведенческих паттернов грея – защищать своих – вошел в противоречие с основным человеческим инстинктом – спастись; почему его поступки вызвали раздражение и злость?…
Когда эти мысли заполняли голову, Ди хотелось биться ею о стену. Мало того что непонятно было, где искать ответы на мучающие его вопросы, Ди еще и оказывался лицом к лицу с неоспоримым фактом, от которого так тщательно отворачивался: он скучает по Стерху.
**22**
За эти два месяца ничего в Резервации не изменилось. Ди стянул с волос резинку, с наслаждением подставил лицо теплому ветру. "Ягуар" мягко покачивался на ходу, давя заросшие травами кочки, тень смягчала удары по днищу, приглушала скрежет царапающих корпус листьев и ветвей. Тетя Джулия и дядя Юури покинули эти места не так давно, а дорога, утратив поддержку греев, начала рассыпаться. Еще немного, и никто не сможет сказать, что здесь вообще кто-то жил.
Кажется, во время предыдущей своей поездки сюда Ди думал о том же самом и практически теми же словами. Но ведь ему все равно: одиночество так прочно прилипло к коже, поселилось в костях – отдирать теперь было бы больно. Или нет? Ди смирился, научился быть последним из Греев – и даже, вероятно, последним из греев Крайма – принял в себя прохладную серую меланхолию, выработал достаточно противоядия, чтобы поселившаяся внутри горечь перестала отравлять.
И спокойно носит в груди драгоценную пепельную розу. Нежный бутон, аметистовые листья, красный с зеленым стебель. И рубиновые шипы. Очень красиво. Все у Ди хорошо, и ничего ему не нужно.
Вот он вышел из дома, завел "Ягуар" и теперь едет к воронке на месте дома тети Джулии и дяди Юури. Хочет посмотреть разок на картину, так смутившую его разум, на привет из давнего прошлого, из сказки, которую когда-то читали ему родители, перелистывая раскрашенную рисунками и буквами бумагу.
Человеческие выдумки для детей и забытые легенды греев. Смесь, взбудоражившая неопытное сознание. А Ди теперь – взрослый и больше не верит в глупые выдумки.
Но оказалось – верит. Не в выдумки – тому, что видит собственными глазами. Черные фигурки на желтом кирпиче обрели и объем, и ослепительно резкую ясность, и тщательно выписанные веки, ресницы, зрачки.
Соломенное чучело в коричневом кафтане с островерхим капюшоном повесило свой колокольчик на шею, а в руке держит нечто, похожее на вязальную спицу. Кончик спицы выпачкан темным, на изъеденную временем дорогу накапало, и капли эти – как будто короткая нитка бус. Или россыпь упавшего с дротика яда.
Лев поднялся на задние лапы, изогнулся, словно танцуя. Грива его разметана невидимым ветром, а прочерченные на грозно нахмуренной морде очки больше не кажутся забавными. Нижняя половина тела объята многоголовым прозрачным пламенем, языки тянутся, лижут темно-рыжую шерсть, прожигают дыры в хищной, натренированной плоти. Он горит, горит заживо и – не замечает.
А вот девочки нет. На кирпичах – полустертая тень, блеклые точки на месте цветной деревянной дудочки, схематичные ручки горестно заломлены, схематичные ножки – скрючены. И сидящая рядом собачка треплет проклепанный ошейник, разгрызает дубленую кожу белоснежными, покрытыми розоватой пеной зубами.
Но металлическая фигура – Дровосек, вот как он называется! – все такая же, отливает строгими бликами в лучах солнца и отсветах янтарных, аметистовых и изумрудных городских шпилей, рвущих переломанный аксонометрией горизонт. Только топор его теперь не опущен – закинут на плечо, длинные пальцы любовно обнимают рукоять. А в мощном корпусе – чуть ниже шарнирного локтя – вмятина, сквозь которую виднеется алое сердце.
Несколько часов простоял Дориан Грей перед накренившимся обломком стены, несколько часов продышал нарисованной хвоей и сыростью. Не запомнил, в какой именно момент подкосились у него дрожащие ноги, заставляя упасть на колени. Теплая желтизна кирпичей уняла его боль, убаюкала измученный тоскливыми мыслями разум.
Он как будто очнулся из кошмарного сна. Сна, где имело значение незначительное и ненужное. Смерть родителей, донна Лючия, ярость Стерха, послушность чужого "ХаиМа" – бред, осколки, лишние, оставшиеся после починки, детали. Настоящее в настоящем – эта картина. А по-настоящему нужное – пишущий ее художник. Тот, кто выходит из-под земли на станции "Сельбилляр" и, не боясь жгучего краймского солнца, окунает пальцы в зараженную радиацией краску.