И это странно. Люди ведь не плодятся с такой скоростью. Откуда же взялись несусветные орды художников, о которых кричат в эфире? Если верить орадио, Тавропыль должен быть расписан светящимися красками сверху донизу. Завтра нужно бы съездить в город, разведать обстановку, оценить ситуацию собственными глазами.
Памятуя о том, с какой скоростью он настраивается на эту картину – или, напротив, картина на него, – Ди избегал смотреть на нее прямо. Скользя глазами по торчащим из стены обломкам кирпичей, он оглядел граффити боковым зрением и нашел ровно то, что ожидал.
Тень Дровосека растушевана по желтым кирпичам; у нее больше нет ни бликов, ни отсветов; алое сердце потухло, словно подернувшись золой. Выпал из шарнирных металлических пальцев топор, перестал выглядеть грозным. Рукоять его расколота надвое, а из трещины вырастает симпатичный душистый горошек.
Ди знакома эта трещина: точно такая же – на топоре Настасьи Филипповны, который уже месяц валяется в его спальне, на тумбочке возле кровати. И никто не видел поврежденного топорища, никто, кроме него и вторничной личности донны Лючии. Откуда бы знать об этой трещине художнику? И обо всем остальном – откуда?
Даже греи не могут предсказывать будущее, не умеют просчитывать поступки отдельных людей. Ну, кроме действий жадных правительственных кабинетов или взбудораженных лозунгами толп. И то – не всегда уверены в результате.
Он бы сказал, что это граффити – дело рук поселившегося в теле донны Лючии беса, если бы не ощущал иных энергетических нот и запахов, не улавливал нечто, заставлявшее его сердце пропускать удары, а кровь – закипать предчувствием. Все закончится, весь этот долгий и темный бред, все станет другим, лучше, – когда он отыщет художника.
Встрепенулась в груди невидимая роза, тряхнула листьями, соглашаясь, и снова гибко свернулась в клубок, задремала. Ди подумал о греющихся на солнце змеях, которых иногда замечал в самых глухих частях Резервации. Они так же расслабленно лежали и тоже выглядели мирно. Но окрепший цветок все чаще ощущался им как нечто опасное, чужеродное, затаившееся до срока. И эти шипы, которыми аметистовый стебель все больнее покалывает сердце… Кто ответит – зачем? Ди лишь догадывается, что дело в художнике, в картине…
Откровения Федора, принесенные им бумаги, родительские оговорки и недомолвки, собственные догадки и мысли – они сложились и тоже образовали свое полотно, не граффити – скорее, мозаику, и родившийся из кусочков рисунок проступал все яснее и четче. Но вот незадача: "Европотрошок" обезвредить нельзя. Сорванный колпачок, тронутый накольник – и конец.
Ди прищурился, разглядывая тонкие струны, паутиной пронизывающие травяные стебли у основания стены. Лев постарался на славу. Наверное, хорошо учился в своем лагере…
Да ведь и Ди – способный ученик. Ему, например, известно, что художники любят повторять свои картины, а кроме того – рисуют и на заказ. А еще – он прислушивается к чужим словам, пусть это всего лишь горячечный бред онемевшей домработницы, покалеченной нервно-паралитическим газом с запахом шоколада и одержимой бесом с невероятным именем Зиленцорн.
"Брось камень на дорогу". Воистину – камень. Воистину – на дорогу.
Еще чуточку решительности – и Ди швырнул нагревшийся в руке булыжник, целясь в дорогу, вымощенную желтым кирпичом, в самое ее начало. И одновременно – с огромным усилием – выпустил плотную тень.
Взрыв вырвал землю из-под ног. Проклятые мокасины снова заскользили, Ди замахал руками, пытаясь удержаться на ногах, не нарушая при этом структуру тени. И понял вдруг, находясь в облаке медленно оседающей ядовитой пыли, что никакое это не аномальное место: всю энергию вытягивало граффити. Не стало картины, исчезло и чудовищное напряжение, с которым приходилось формировать нужную тень.
"Картина-вампир, – думал он, ожидая, пока рассеется сладкий газ, закачанный в "Европотрошок" добрыми жителями ЗАД. – Картина-выход. Нельзя будет выпустить тень, когда откроется крысовина, нечем будет ее подпитывать. Значит, нужно подготовить место… Защищенное место, где художник примется за работу". А в том, что он непременно примется, Ди ни капельки не сомневался. Иначе – зачем он вообще нужен, остроглазый сокол среди бельмастых кротов?
**30**
Донна Лючия действовала Ди на нервы. Она ковыляла по дому, подволакивая то одну то другую ногу, и ухитрялась испортить все, к чему прикасалась. Или даже не прикасалась.