Федор со страхом считал время, оставшееся до отъезда Светланы. Он не мог теперь представить свою жизнь без нее и однажды сказал, что она должна развестись с мужем.
Светлана спокойно улыбнулась:
— Зачем?
— Мы должны пожениться…
— Ты хочешь в семнадцать лет связать себя семьей? Глупый ты, глупый! Ты способный, настойчивый, перед тобой столько дорог впереди. А семья — это цепи, гири, которые будут тебе мешать. Вот когда ты станешь знаменитым художником, вспомни обо мне и напиши открыточку, чтобы я порадовалась за тебя.
— Ты не любишь меня… Смеешься надо мной, как над мальчишкой…
— Нет, ты ничего не понимаешь. — Она стала серьезной, поцеловала его. — Мой чистый, хороший, прекрасный, я очень люблю тебя. Вот если бы тебе было двадцать пять, а мне семнадцать, я бы не отдала тебя ни за что на свете! Но при нашей разнице в возрасте это невозможно, пойми! Очень скоро тебе будет стыдно показываться со мной на людях… И я не хочу быть смешной…
— Этого никогда не будет…
— Да, ты честный, может быть, ты будешь мучиться и не оставишь меня, пожалеешь, но мне не нужна жалость. Я хочу, чтобы ты любил меня — долго-долго.
— Я никогда не разлюблю тебя!
— Ты так говоришь, потому что я твоя первая любовь. Но любовь проходит. Ты молод, встретишь еще не одну женщину, лучше, красивее меня…
— Лучше тебя никого не может быть! Зачем же ты тогда все разрешила? Чтобы я всю жизнь мучился без тебя?
— Потому что ты мне понравился. Ты такой чистый, неиспорченный, далекий от пошлых расчетов, мечтатель, идеалист. Таких редко встречаешь. Разве ты не счастлив? Я тоже. И что же в этом плохого? Я не ханжа. Хотела быть у тебя первой женщиной. — Она запнулась, помолчала, видно раздумывая, стоит ли ей продолжать, затем, опустив глаза, сказала: — И потом, я хотела помочь тебе избавиться от страха перед женщинами. Это очень мешает. Ты можешь вообразить, что полюбил женщину, когда на самом деле тебя влечет только неизвестное… А женщины очень прилипчивые. Женишься на нелюбимой…
Федор тогда конечно же ничего этого не понимал. Он плакал, умолял ее, грозил, что поедет с ней и увезет ее и сына от мужа.
— Куда же ты нас увезешь? В свой Улянтах?
— Я буду работать и получу в Красноярске квартиру! — не отступал Федор. Но все его доводы Светлана легко разбивала практическими соображениями, о которых Федор ничего не знал да и не хотел думать.
— У тебя нет никакой специальности.
— Я буду работать и учиться и непременно кончу институт.
— Ты еще десятилетку не закончил! Нет, милый, нам придется расстаться. Мне тоже нелегко будет возвращаться к нелюбимому мужу, к будням и скуке. Но что делать — не судьба!
Уехала Светлана в начале июля на грузовом теплоходе.
Она была оживленная, веселая, говорила, что истосковалась по сыну, и радовалась, что скоро увидит его.
— Ну что ты такой хмурый? — тормошила она окаменевшего Федора. — Милый, ну зачем же все воспринимать так трагически? Надо жить, жить и радоваться! Желаю тебе новой счастливой любви! Пожелай же ты и мне найти свое счастье!
Федор не мог говорить…
Он вернулся в Улянтах, но тоска его была такой невыносимой, что он не мог оставаться дома и с очередным караваном плотов уехал вниз по Студеной, на север. Думал, что дорога, новые места отвлекут его от тяжелых мыслей.
Мимо проплывали незнакомые берега, шиверы и перекаты, села и пристани, ночью сплавщики разводили на плоту костер, чтобы согреться и предупредить идущие навстречу суда, и тогда в обступившей со всех сторон темноте видно было только беспокойно метавшееся пламя костра, отраженное в черной воде, но взгляд Федора ни на чем не задерживался, перед его внутренним взором стояла Светлана, какой он ее увидел впервые, освещенная солнцем, с нимбом пылающих волос вокруг головы, и тоска не проходила. Сдав на Енисее плоты, сплавщики вернулись теплоходом, но Федору не хотелось возвращаться домой, хотелось остаться одному со своей тоской, он нанялся младшим механиком на теплоход, который доставлял грузы и смену зимовщиков на Северную Землю.