Адрес на фанерном ящике и перевод написаны рукой сестры Любы: посылки принимались только в районном отделении связи в Усть-Ковде, где жила Люба. Федор представил, сколько хлопот стоило матери, чтобы из Улянтаха в пору зимнего бездорожья, со случайной, редкой оказией переправить посылку Любе!
Он вытащил из ящика сверток, зашитый в старое, обветшавшее от многократных стирок полотенце из грубого льняного полотна с вышитыми по концам красными елочками. Полотенце это, помнит Федор, висело за печкой рядом с жестяным умывальником. От него еще и сейчас исходили волнующие домашние запахи родной избы, его далекого детства…
Да и что могла мать оттуда послать?
Плотно упакованные в целлофан соленые хариусы (их, конечно, отчим Григорий наловил), брусок свиного сала (наверное, купленный матерью у кого-нибудь в Улянтахе), связка сухих, отдающих ароматом осенней тайги белых грибов, мешочек кедровых орехов да рассыпчатые, засохшие в дороге коржики — материно печево.
Растроганно, с помокревшими глазами Федор развертывал посылку. И виделась ему в немыслимой вьюжной дали тусклая керосиновая лампа с надтреснутым закопченным стеклом, мать, Григорий, Алешка, Танюшка и Николка вокруг стола за ужином… Вспомнил интернат в Усть-Ковде, плачущего Юрку Заикина, у которого Банщиков и Шебалин отняли материнскую посылку, свою схватку с ними…
На следующее утро он пошел на кафедру Радынова и взялся вычертить схемы для лекций Ивана Сергеевича. Эта работа даст ему сто восемьдесят рублей. Разложив в комнате на столах листы ватмана, с яростным ожесточением с утра до вечера чертил один лист за другим. И еще вместе с Тимошкой нанялся работать по очереди, через день, ночным сторожем на стройплощадке. Все равно вечера у него теперь будут свободными.
Прошли каникулы, начались занятия.
Со стройки Федор уходил в восемь утра, когда съезжались рабочие. Если были важные лекции, сразу ехал в институт — невыспавшийся, голодный, злой, но многие лекции пропускал и, позавтракав, спал в общежитии два-три часа.
Послышался стук в калитку. Федор краем глаза заметил — на часах половина девятого. В недоумении вышел из вагончика. В такое время некому приходить на стройку. Цементный раствор привозили в пять или шесть утра. Он открыл калитку и увидел Тимошку с какой-то странной, напряженной гримасой на лице.
— Что случилось? Что-нибудь от матери? — испугался Федор.
— Нет, ничего не случилось. Просто решил навестить тебя, скрасить твое одинокое дежурство.
— А-а! Это хорошо! Спасибо, Тимка! Сейчас мы срежемся с тобой в шахматы, дружище! — заулыбался Федор и стал закрывать калитку, но в этот момент из-за спины Тимошки показалась Катя.
— Ха-ха-ха! — закатился идиотским смехом Тимка. — Здорово мы разыграли тебя!
Федор оторопело смотрел на Катю, но лицо его было неподвижным, угрюмым.
— Ну что же ты стоишь на дороге, как пень, не пропускаешь гостей! — Катя перешагнула через порог и подала руку Федору, улыбаясь той сияющей, счастливой своей улыбкой, которая всегда волновала его. — Или ты не рад, что я пришла?
— Признаться, никак не ожидал увидеть тебя здесь.
— Это потому, что у тебя бедная фантазия. Но я думаю, ты все же не прогонишь меня?
— Пожалуйста, входи.
В прорабской Катя протянула руки к горячей чугунной печке.
— Какая сказочная печурка! Федечка, а у тебя здесь тепло, очень уютно и романтично!
Ухмыляясь и сощурив в щелки свои узкие раскосые глаза, Тимка выложил из портфеля на стол вино, колбасу и батон.
— Чтобы вы не умерли с голоду. А теперь, когда мавр сделал свое дело, мавр может уходить.
— Разве ты не останешься? — удивился Федор. «Что это еще за комедия?»
— Нет, он только помог мне разыскать тебя, — за Тимку ответила Катя и нетерпеливо помахала ему рукой: уходи, мол, скорее, не тяни резину.
Прислонившись к стене, Федор стоял, заложив руки за спину, и с неприступным выражением на лице глядел на Катю.
Она подошла к нему.
— Может быть, ты все-таки поможешь мне раздеться?
Федор молча стал снимать с нее шубу, а она продолжала тем же ироническим тоном:
— Хотя смешно ждать от тебя вежливости, ты никогда не отличался изысканными манерами.
Катя села за стол и указала Федору рукой на место напротив:
— Садись.
Лицо ее стало серьезным. Федор увидел, что Катя утомлена, печальна и расстроенна.
— Я знаю все, что ты мне скажешь. Да, я виновата, что не предупредила тебя. Правда, один знакомый предложил мне путевку неожиданно, и я как сумасшедшая моталась весь день, чтобы все оформить и не опоздать. Но я конечно же могла тебе позвонить, послать записку, оставить адрес и тому подобное. Просто в тот день я была так безумно рада, что уезжаю, и мне было не до тебя, признаюсь откровенно. Но теперь уже три недели, как я дома, а ты не позвонил мне.