Вдруг то, что Навилль сначала принял за камень в левом углу, зашевелилось.
– Картер! – испуганно вскрикнул археолог. Говард сидел на корточках в углу, сложив руки на коленях и уперев в них голову.
– Мне очень жаль, – тихо произнес Навилль.
Картер поднял голову. Его глаза покраснели.
– Вы ведь подозревали это… Я прав?
Навилль кивнул.
– Такие незаконченные или маленькие гробницы в этой местности встречаются очень часто. Достаточно было бы как-нибудь посмотреть, что за этой стеной. Шансы на большое открытие были минимальными, если не равнялись нулю.
Говард покачал головой, а затем с силой тряхнул ею, как будто не хотел во все это верить.
– И вы позволили такой беде случиться! – горько пожаловался он.
– Ну что значит «беда», мистер Картер! Все великие карьеры начинаются с первого поражения. Помните об этом. У меня было точно так же.
– Это больше чем просто поражение. Я погиб.
– Да что вы такое говорите! Вы просто слишком много наобещали. Вы еще очень молоды, и вам это позволительно. Давайте выйдем наружу и объясним людям, что произошло. Или лучше сказать, чего не произошло.
– Никогда, – заявил Картер, – я останусь здесь.
Навилль долго смотрел на Говарда, и чем дольше он наблюдал за ним, тем отчетливее понимал, что молодой человек не шутит.
– Вы не против, если я сам отправлю людей по домам, мистер Картер? Вы организовали это мероприятие, вы и должны решить.
Говард ничего не ответил. Он с присущим ему упрямством смотрел в пустоту.
– Картер, – повторил Навилль, – мне самому отправить народ по домам?
– Делайте что хотите! – вскричал Говард, и Навилль исчез в проеме.
Издалека Картер слышал его голос, но не мог разобрать, о чем тот говорит. Он только съежился, когда вдруг раздался громкий шум. Язвительный хохот резал слух. Крики становились все громче.
– Фараон, фараон!
Больше всего на свете Говард сейчас хотел замуровать стену изнутри, так ему было стыдно!
Спустя час после того как шум снаружи стих, в проеме показался силуэт и Картер услышал голос:
– Говард, это я, Элизабет. Не будьте ребенком, выходите наружу!
Говард молчал. «Почему леди Элизабет?… Почему именно она причиняет такую боль? Зачем она меня унижает?» – думал он. Ему хотелось побыть одному и никого не слышать и не видеть. И чтоб его никто не видел.
– Оставьте меня в покое! – взревел Картер, не поднимаясь из своего угла.
Силуэт исчез, и постепенно наступила тишина. Говард не знал, Как Долго он смотрел в пустоту. Керосиновая лампа уже давно погасла. Лишь через дыру в стене падал слабый свет. Он судорожно пытался привести круговерть мыслей в порядок, разработать план, как ему избежать еще большего позора.
В стенах гробницы зазвучал тихий смех. Смеялся сам Говард, вспомнив, как когда-то Сара Джонс сказала ему, что будет гордиться, если однажды Картер вернется в Сваффхем знаменитым археологом. Знаменитым археологом? Знаменитым неудачником! Как жестока порой может быть жизнь!
Уже вечерело; должно быть, на землю опустились сумерки по тому что света в проеме больше не было. Говард наконец отважился подойти к выходу. Он вдохнул свежий воздух, как умирающая рыба. На мгновение он даже подумал добровольно покинуть свою тюрьму, но тут ему почудились голоса. Он снова забился в угол где просидел до этого весь день. Там он чувствовал себя защищенным. Защищенным от насмешек, и шуток, и сострадания – самого неприятного из всех чувств.
Постепенно жуткая тишина окутала его невидимым покрывалом. Иногда Говарду казалось, что он слышит, как скребутся мыши и шуршат жуки, а может, ему казалось, что это струится песок. «Утром, – думал он, – я выйду из своего убежища». Будто один день сможет изменить ситуацию. Он хотел пойти к Навиллю и сказать, что увольняется и возвращается в Англию. С этой мыслью Говард и заснул.
Глава 18
Картера разбудил скрип колес. Он не спал почти пять суток и неимоверно устал после долгой поездки. Когда состав отправился из Дувра, Картер немного вздремнул. Наконец поезд остановился.
– Лондон, вокзал «Виктория»! Лондон, вокзал «Виктория»! – громко кричал мужчина в униформе.
Родная речь показалась Говарду приятной на слух. И даже та чопорная сдержанность, с которой пассажиры сходили на перрон, радовала молодого человека. Англия вновь приняла его. Говард отправил матери телеграмму о том, что он приезжает, и надеялся, что она встретит его.
С трудом вытащив на перрон чемодан и завязанный пакет с восточными сувенирами, он искал глазами в толпе мать. Вокруг него люди радостно приветствовали друг друга, целовались, обнимались, жали руки. Минут десять он напрасно искал в толпе знакомое лицо, потом позвал носильщика: