Когда за спиной знакомо прошипела дверь, я был в отличном настроении. В кои-то веки мне не нужна подзорная труба с линзами из Радужного разлома. Я теперь сам как те линзы. Лишь бы заряда энергии, ненароком принесенной мною от черной дыры, хватило. А то кто его знает? Может, еще одна попытка, и моими благодарными слушателями навсегда станут студенты какого-нибудь медицинского института.
Сивцов вернулся за свой стол. Володин, стоя у окна, задумчиво разглядывал что-то мне невидимое. Понятно – просматривает, наверное, запись моего внезапного появления на собственных хрусталиках. В кабинете добавились еще два персонажа. Оба в незнакомой темной форме, молодые и равнодушные. Конвой – подумалось, и я не ошибся.
Следователь скучным сиплым голосом сообщил, что я арестован на один месяц решением какого-то там суда по подозрению – дальше шел список статей уголовного кодекса, которые я не запомнил, но уяснил, что меня обвиняют в подделке и в незаконном использовании чужой регистрационной записи – страшное преступление в текущих реалиях! Основанием для ареста послужил акт генетической экспертизы, установившей мой биологический возраст как не соответствующий возрасту пропавшего более четверти века назад гражданина. Думается, это, пока я сидел в соседней комнате, успели. Интересно, законно ли это? Впрочем, посмотрим. Так или иначе, откуда-то начинать надо. Конечно, тюрьма – не лучшее место, но у меня теперь всегда есть выход – в буквальном смысле слова. Пока потерплю, посмотрю, как там у них сейчас.
– Иван Александрович, вы упомянули супругов Касимовых. – Наконец я осознал, что беспокоило меня уже какое-то время. – Можно с ними связаться?
Один из конвойных тронул за рукав, Сивцов остановил его, приподняв тяжелую ладонь со стола.
– Они погибли. – И в ответ на мой невысказанный вопрос добавил: – Три года назад. Автокатастрофа. За рулем был Михаил. Вы его знали?
Я кивнул. Не вытерпел, видно, решил окончательно стать землянином, освоить последний не дававшийся ему рубеж.
– Как это случилось?
– Не интересовался, извините. – Сивцов покачал головой и опустил ладонь.
Уже выходя, натолкнулся на взгляд Володина – никаких линз и виртуальной реальности – взгляд, который я часто видел у немногих коллег в прошлом, взгляд человека думающего, человека, получившего задачу и увлеченно решающего ее. Странно, но именно его вид вернул мне ощущение, что я по-настоящему дома.
7
Только сталкиваясь с властями, Круча вспоминал то имя, которым неведомые чиновники наградили подкидыша в далеком прошлом, – Крутов Павел Валериевич. Конечно, у него должны были быть папа и мама, но его судьба, судя по всему, их совсем не интересовала. Жизнь свою, впрочем, он начинал не в городских трущобах, а в подмосковном доме ребенка, куда найденыша доставила местная полиция.
Подкидыш оказался не простым. Острый быстрый ум в подросшем малыше сочетался с почти полным отсутствием эмоций. Круча не чувствовал чужих, хотя и прекрасно распознавал, а позже научился и сам изображать загадочную для него черту обычных людей, когда это было выгодно. Нельзя было сказать, чтобы он совсем ничего не чувствовал, – плотские ощущения были вполне ему доступны, хотя некоторые из них, по-видимому, и в урезанном виде. Он слабо чувствовал боль, был равнодушен к еде и почти равнодушен к сексу. Пожалуй, единственной оставшейся дверью в мир нормальных людей было удовольствие от получения новой, желательно ограниченно доступной информации. Чужие тайны притягивали его, даже когда не могли принести никакой выгоды.
Может быть, поэтому, а может быть, потому, что ему казалось это более перспективным, он отлично учился, попутно поглощая массу литературы, подбор которой показался бы, мягко говоря, странным, если бы нашелся воспитатель, поинтересовавшийся, что же читает этот подросток с внимательным пытливым взглядом. Чего он точно не читал, так это художественной литературы. С его точки зрения, герои романов, которые заставляли читать преподаватели литературы, вели себя, в большинстве случаев, абсолютно неадекватно. А те немногие, поведение которых он считал разумным, казались ему предельно глупыми.