Чувствовал я себя, как ни странно, замечательно. Во-первых, тело наконец-то адаптировалось к земному тяготению – но это что касается плотского, а во-вторых, внутри меня кипело и клокотало свежее открытие, буквально выталкивая мои ощущения из унылой реальности. Мало того, что в местных условиях я, наконец, мог пользоваться непрошеным подарком – новыми рецепторами, – так еще и символы языка создателей Храма оказались не просто закорючками чужих знаков, а настоящими шаблонами или фильтрами-закладками. Нацепил такой на фонарик, и вот тебе картинка на ближайшей стене, поменял фильтр – другая. Фокус лишь в том, что источник света в моем фонарике – распадающаяся материя моего собственного тела, побывавшая в объятиях настоящей черной дыры. Результат – изменение не просто игры теней, а воспринимаемой реальности. Почему воспринимаемой? Да потому, что я помнил новую физику древних – трехмерное эвклидово пространство, в котором мы существуем, лишь плод нашего сознания, минимально необходимая пространственная топология нейронов, воспринимающая окружающую действительность без явных противоречий.
Мне нужно было время. Спокойное и сытое. Такое, чтобы я мог погрузиться в новые ощущения, разобраться с даром, оценить все его возможности. Тюрьма – это, конечно, хорошо – тебя поят и кормят, дают время поспать и подумать, но, как выяснилось, оставлять в покое меня, по крайней мере пока, не собирались. Сначала долго везли куда-то в совершенно закрытом электромобиле, потом непрерывно дергали: пройдите сюда, станьте здесь, разденьтесь, положите руки сюда, станьте вон туда, оденьтесь, подпишите здесь, здесь и здесь, пройдите, стоять, идите, опять стоять, опять идти, возьмите это, читайте, распишитесь – и так, мне показалось, целый день до вечера. Я чувствовал себя малышом, которому родители только что подарили суперский игрушечный грузовик, вынужденным после этого таскаться за предками по бесконечным лестницам, эскалаторам и станциям метро с одной-единственной мыслью – добраться наконец до дома и вскрыть запечатанную цветную коробку, рисунки на которой издеваются над невинным пацаном, маня фантастическими возможностями.
Камера. Десяток глаз. Одна свободная койка. Я поздоровался, бросил на нее массивный сверток, окутанный плотным пластиком. Мне его вручили внутри, уже отмытому едва теплым душем, подозреваю, наполовину состоящему из какой-то химии или еще чего похуже – во всяком случае, хмурый мужик, который запускал меня в этот агрегат, совершенно серьезно сказал:
– Если жрать хочешь, не вздумай глотать эту воду!
После чего захлопнул дверь, не дав даже поинтересоваться возможными последствиями.
Меня переодели – свободные штаны и просторная рубаха, шлепанцы, напомнившие мне кроксы из моего времени, и больше ничего – даже носков не дали. Пока я озадаченно рассматривал тут же выданный мне тяжелый большой сверток пластика, охранник буркнул в спину:
– Даже не пыжься! Никаких сервов. Привыкай к тишине! – Он хихикнул и зачем-то добавил: – Матросской.
«Да мне по хрену!» – хотелось ответить, но я промолчал. Мне хотелось в камеру – туда, где меня не будут постоянно шпынять, где я смогу, наконец, вскрыть эту треклятую коробку с инопланетным грузовиком.
– Тебя как зовут, приезжий? – молодой парень на средней койке у стены напротив.
– Илия. – Спохватился. – Илья, – торопливо поправился.
– Первый раз, что ли? – Лицо парня ехидно улыбалось.
Я всмотрелся, накатила усталость, разговаривать не было ни малейшего желания, поэтому с некоторой задержкой ответил:
– Здесь да.
– В смысле? – Взгляд парня метнулся в сторону соседа напротив – мужчина лет сорока задумчиво подпирал стену рядом с единственным окном.
Но я отвернулся. Надо разобраться со свертком, потом поговорим.
– Серый, погоди. Дай пассажиру заехать, – заступился кто-то позади.
На плотном пластике нашлась яркая красная надпись и характерный рисунок в форме узнаваемой молнии. Я потянул за хлястик, пластик лопнул и, легко поддаваясь рукам, сполз. Внутри обнаружился туго свернутый матрас в вакуумной упаковке, подушка и одеяло – в таком же пластике – и небольшой, гремящий содержимым пакет. Последний вскрыл первым – зубная щетка, паста, мыло, бритва, пара плотно упакованных полотенец, – поначалу не разобрался, что это за колбаски. И еще очки зачем-то. Все. Ни тебе маски для сна, ни шапочки для душа! Где шампунь, лосьон для тела, кондиционер? Где крем для рук? Для лица? Для… ну, для еще чего-нибудь? Обидно, слушай!
Общение с сокамерниками затянулось. Двое, включая серьезного дядю у окна, – мошенники. Ну, во всяком случае, шили, выражаясь на местном диалекте, им именно это. Еще пару, включая Серого, держали «ни за что» и должны были со дня на день отпустить. «Ни за что», насколько я понял, означало кражу. Тот, что заступился, пока я тупил над поклажей, – со смешным погонялом Абибас, подозревался в незаконных операциях с банковскими данными – тьма! Спокойный и рассудительный парень примерно моего возраста признался, что мама назвала его Анатолием, и взялся объяснить, но я прервал его – вроде говорил по-русски, а ничего непонятно. «Глезер заскринил, считай, пара тегов в кармане! И я же никого не обманываю. Эфир принадлежит народу!» – несмотря на то, что с последним я был склонен согласиться, вникать в современные технологии сейчас настроения не было. Не то чтобы было неинтересно – выжигала сознание собственная космическая тайна.