Но почему-то, то, что он не сделал попытки среагировать или защититься, разозлило Глорию еще больше. Она снова ударила его, еще сильнее. Потом еще. И снова сильнее. И снова, снова.
Но Хант все не менял позы, только голова моталась при каждой пощечине, да покраснели щеки.
В глазах Глории зажегся диковатый огонек триумфа.
— Я не думаю, что тебе хочется услышать, почему я опоздала. Верно ведь, Хант? — задиристо поддразнила она, и Уинслоу заметил, как сквозь ее ярость проскользнуло нечто острое и опасное. — Я полагаю, что ты предпочитаешь не знать все мелкие подробности?
— На самом деле, — спокойно отозвался он, — хочу. Да. Поверишь ты мне или нет, но я беспокоюсь за тебя, Глория.
Она на мгновение отвела взгляд, а потом снова посмотрела на мужа. Ее глаза сверкали, в них горел такой дикий огонь, какого он еще не видел.
— Что ж, тогда я расскажу тебе, где была! — выпалила Глория торжествуя. — Я трахалась, Хант! Я ходила на сторону, чтобы проветриться! Вот чем занималась твоя жена! — она засмеялась, горько, неприязненно. — Но тебе не за чем волноваться, дорогой. Я вела себя скромно… Была скромницей, какой твоя мать — да, твоя мать, Хант, твоя собственная мать! — велела мне быть!
Он смотрел на нее во все глаза, побледнев как полотно.
— В чем дело? — требовательно спросила Глория медовым голоском. — Ведь я не разочаровала тебя, правда?
— Прошу тебя, Глория. Прекрати немедленно, — прошептал Хант.
Но жена еще не закончила. Вовсе нет. Весь яд, скопившийся в ней за долгие годы, вдруг вырвался наружу, словно джинн из бутылки.
— Именно так, Хант. Только представь! Я нашла себе мужика! Мужика, Хант! Настоящего мужика! И вся моя позабытая, ссохшаяся женственность жива! Живее, чем когда-либо! Если прислушаешься, то сможешь услышать, как все внутри меня поет!
Уинслоу закрыл глаза, его лицо потемнело от боли.
— Прекрати! — хрипло приказал он.
Но Глория бахвалилась и неистовствовала, и ничто не могло остановить ее.
— Разве не весело, Хант? Разве ты еще не слышишь? Как болтают все эти языки?
Глория покачала головой, поднесла руку к уху, словно прислушиваясь, и изобразила на лице изумление.
— Так послушай, что они говорят! Они твердят, что миссис Хант Уинслоу, жена героя «Бури в пустыне» и восходящей политической звезды, шлюха! Конечно, она же просто белая рвань, вот о чем они судачат! И… что там еще? «Чего же еще ему было ждать, ведь она не из нашего круга и все такое прочее»?
— Ради всего святого, Глория! — с нажимом произнес Хант. — Прекрати!
Но она закинула голову и залилась истерическим смехом.
От острой боли Хант закрыл глаза, судорожно вдохнул и медленно выпустил воздух. Он чувствовал, как пот ручейками стекает по напряженному телу, как иголки пронзают сцепленные костяшки пальцев.
— О, тебе следовало бы взглянуть на это, Хант! — издевалась Глория. — Правда, стоило! Мне бы хотелось, чтобы ты там был!
Он открыл глаза и увидел, что жена пританцовывает перед ним. То вильнет бедрами. То примет позу Мэрилин Монро.
— Потому что я унизилась, Хант! — громко возвестила она, с триумфом в голосе. — Да, я деградировала! Я осквернила себя! Я вывалялась в грязи как свинья!
В ее огромных круглых глазах загорелся огонек, когда Глория приблизилась к мужу, и ее лицо оказалось в дюйме от него. Несмотря на аромат дорогих духов, он почувствовал кислый, скрытый запах секса и пролившейся страсти.
— И знаешь что? — ее лицо горело в лихорадке беспутства. — Мне это понравилось! Именно так, Хант! Мне… понравилась… каждая минута… траханья!
— Перестань! — произнес Хант. — Немедленно остановись!
Но Глория слишком далеко зашла.
— Неужели ты не понимаешь? — подлила она масла в огонь. — Кому-то другому пришлось дать мне это, Хант! Мне пришлось идти трахаться в другое место, раз я не могу получить этого дома! И это не похоже на то, как я трахала кого-нибудь из твоих друзей…
— Черт бы все побрал! — прорычал Хант. Он занес руку и изо всех сил швырнул стакан в старинное зеркало в позолоченной раме.
На какое-то мгновение показалось, что бокал завис в воздухе. И в следующую секунду он уже влетел в стекло.
Крак! Зеркало взорвалось зазубренной паутиной, вырвалось наружу, осколки полетели на мрамор, рассыпаясь на еще меньшие крошки.