Ее глаза слабо поблескивали, эхо ее шагов прозвучало укором, когда молодая миссис Уинслоу повернулась и, быстро пробежав через холл, устремилась вверх по мраморной лестнице.
И сразу наступила тишина Неожиданная, острая, неземная.
— О Господи, — прошептал Хант, в ужасе глядя на серебряную груду.
Разбитое зеркало выглядело отражением их брака, жизни, обреченной разлететься на тысячу осколков. Так все и случилось.
Но разве можно сравнить это с той чистой без примеси ненавистью, выход которой дала Глория? Ее откровения все еще звучали у него в мозгу, словно отзвуки землетрясения, разрушающие то, что еще осталось.
Ослабев, он нашел убежище в антикварном кресле, стоящем в холле. Рухнув в него, Хант почувствовал, что сел на что-то твердое и неподдающееся.
Уинслоу нахмурился, привстал и пошарил рукой.
Маленькая коробочка, завернутая в хрустящую белую глянцевую бумагу, перевязана красной ленточкой. Не переставая хмуриться, он вертел туда-сюда свою находку, гадая, как она здесь очутилась.
И вдруг вспомнил.
Он сам положил ее сюда всего полтора часа назад.
Подарок от Картье.
Острой болью, как при язве, у него свело желудок, заставляя Ханта согнуться пополам. Он купил это для Глории в фирменном магазине на Пост-стрит, твердо уверенный в том, что она не думает, что муж вспомнит об этом.
Но Хант помнил. Это жена забыла.
Его губы изогнулись в мрачной усмешке. Сегодня, их годовщина. Шелковая свадьба.
Уронив коробочку, Уинслоу закрыл лицо руками.
Они женаты уже двенадцать лет… Двенадцать лет из пожизненного приговора, и их никто не отпустит досрочно.
А он еще купил ей подарок — подарок! Как будто им есть, что праздновать.
Как он мог свалять такого дурака?
21
Похороны всегда организуют в соответствии с требованиями этикета. Как крестины и свадьбы. На самом деле, у свадеб и похорон гораздо больше общего, чем люди привыкли считать. И то и другое мероприятие может быть разорительно дорогим. И в том и в другом обычно задействованы представители духовенства, а потом, будь то свадебный прием или поминки, еда и алкоголь поглощаются в неимоверных количествах.
Наблюдатель-циник заметит и кое-что еще. Для брачующихся (или для покойников) это зачастую единственный случай проехаться в лимузине.
Дороти-Энн, ездившая в лимузине с рождения и посещавшая церковную службу лишь время от времени, не находила никакого утешения в этих аккуратно выверенных традициях. Да и как она могла? Фредди был ее второй половиной, ее якорем и оплотом, задушевным другом, любовником и деловым партнером.
Без него, она стала… неполноценной. Осталась едва лишь ее тень, брошенная на произвол судьбы, в странном, пустом одиночестве.
Похороны только подчеркнули невосполнимость ее утраты.
Служба прошла в Четэме, два часа пятнадцать минут на автомобиле вверх по Таконику от Манхэттена. Дороти-Энн настояла на том, чтобы мужа похоронили здесь, подальше от сумасшедших толп.
«Этого бы захотел сам Фредди», — подумала она. И ей тоже этого хотелось. Они вместе с Фредди и детьми провели самые счастливые часы неподалеку от Олд-Четэма, где приобретенное после рождения Лиз поместье Мидоулэйк-фарм в 732 акра служило им отдушиной от давления Манхэттена и от непрекращающихся требований, которые выдвигало управление империей.
В местной часовне собралось немного народа. Дороти-Энн настояла на скромной семейной церемонии. Из Чикаго прилетел брат Фредди Роб с женой Эллин. Присутствовали Дерек Флитвуд, председатель отделения компании «Отели Хейл», Мод Имер, великолепная секретарша Фредди на протяжении одиннадцати лет, и Венеция.
Больше никого из служащих, коллег, друзей или знакомых не пригласили. Единственным исключением стали слуги из Мидоулэйк-фарм — супружеская пара-смотрителей, тренер по верховой езде, конюхи, рабочие конюшни, повар и садовники.
Дороти-Энн высидела всю церемонию с напряженным лицом, сохраняя достоинство. Рядом с ней сидели дети с покрасневшими глазами и непривычно смирные. Няня Флорри все время шмыгала носом и вытирала глаза платком.
Закрытый гроб из красного дерева был красноречивее всяких слов, постоянно напоминая о том, какой ужасной смертью погиб Фредди.
Епископальный священник говорил:
— Первый человек — из земли, перстный. Второй человек — Господь с неба… Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: «поглощена смерть победою».