У них уже были двое красноармейцев, их переодели в гражданское. Не знаю, что с ними стало, а я пошел дальше.
И где- то уже под Минском человек сто таких красноармейцев, как я, пришли к полю ржи. А тут как раз немцы на мотоциклах. Залегли мы в поле, но не помогло: немцы сначала стреляли, а потом пошли нас «собирать». Меня ранило в ногу, бежать не мог. Так я через две недели после начала войны попал в плен. Собрали нас тысяч десять пленных в чистом поле, огороженном колючей проволокой. Я, раненый, как-то выжил, молодой был, сильный, хотя немцы нас почти не кормили и даже воду редко давали. Потом погрузили нас в эшелон и повезли в Польшу. Вернулся я домой из плена только через четыре года.
Мария Петровна Кирюхина, 84 года
В нашей деревне, в шести километрах от Курска, не было ни репродуктора, ни радио, ни телефона, ни света - ничего. 22 июня к нам приехал на коне вестовой, объявил, что началась война, и велел всем мужчинам от восемнадцати до шестидесяти на следующий день собраться в курском военкомате. Стали собирать мужчин - узелочки, мешочки, - никто не уклонился и не убежал. Машин и автобусов не было - отправили мужиков в город на нескольких повозках. Мы бежали за ними километра два - кричали, плакали.
Только мы отправили их, как появились красноармейцы. Шинели собраны в колбаски за спиной, сами оборванные, в драных ботинках, в обмотках каких-то. Ни машин, ни танков. Ко мне подошел солдат и говорит: ты, сестричка, поживешь еще, вас-то немцы не тронут, а нам точно скоро погибать. Урожай мы не успели собрать, очень быстро все случилось. Есть было нечего - ходили в поле, собирали колосочки. Так наши, отступающие, на горке поставили пушку, и как увидят кого в поле - палят по ним; человек пять из деревни убили.
Через месяц после начала войны немцы стали бомбить Курск, и люди все потянулись к нам, в села; в нашем доме жило человек пятнадцать: родственники, знакомые, незнакомые. Курск потом скоро взорвали почти весь - чтобы врагу не достался. Эвакуацию провести не успели. Несколько дней была полная анархия, никакой власти. Пока немцы не пришли, мама с папой опасались, хотели бежать: мать была активисткой, отец работал председателем колхоза.
В октябре немцы пришли в Курск, а к нам пришли в ноябре. Мы все попрятались по погребам - думали, они нас сразу будут убивать. У нас в деревне было полно скота, который свободно гулял по улицам и выгону. Первым делом фрицы перебили всех гусей и кур. Если кто-то возмущался, его сразу расстреливали. А вот когда фронт отошел, появилась власть - старшина, староста и полицейские; это были в основном раскулаченные.
В школе разместили лагерь для пленных. Их там не кормили, печь не топили. Мы им бросали через проволоку свеклу и сырую картошку - они накидывались как звери, а немцы по ним открывали огонь. Зимой 1941 года они все там замерзли насмерть.
У нас ведь не только немцы стояли- были и болгары, и поляки даже откуда-то, но самые страшные были финны. Их мы больше всего боялись. Они звери были настоящие, мстили нам за финскую войну, видимо.
Просто так немцы не убивали, но и милосердия никакого к нам тоже не проявляли; оккупанты как оккупанты, хмурые и неразговорчивые. Около полевой кухни у них всегда толклись ребятишки, просили хлеба - фрицы никогда не давали. В нашей избе жил врач и с ним переводчик. И этот лекарь нам рассказывал, что у него жена и трое детей, что не хотел идти на войну, а здесь только потому, что верен фюреру. Он предлагал нам хлеб - но только в обмен на яйца и сало.
Немцы нас даже не агитировали -только полицаи все ходили и говорили, что власть большевиков закончилась. Были у нас и предатели. Поздней осенью над деревней сбили нашего летчика. Некоторые мои односельчане пытались его спрятать, но другие его выдали. И немцы его тут же расстреляли. Уже перед освобождением в деревню проникли четверо разведчиков - мы хотели их спрятать, но кое-кто донес. Их тоже расстреляли.
В феврале 1943 года деревню освободили. Предателей, полицаев, старшину - всех тут же поставили к стенке. А вот еды больше не стало - мы замораживали трупы убитых лошадей и потом готовили конину. Колосочки собирали снова. Правда, свои больше в нас не стреляли.