Стирка, уборка, готовка. Отутюженное постельное белье. Жесткая бульонная курица, упреки — даже суп сварить нормально не можешь! — выкипевшая картошка в мундирах. Цыкающий зубом свекор. Лес, запах прелой листвы, осенние опята, гневная речь свекрови, упрекающей Валентину, что она срезала семейку ложных опят. Ядовитые грибы срезал муж, который не хотел ни признавать свою вину, ни вступаться за молодую жену.
Свадьба. Выбор платья и туфель в салоне — ей выдали талоны в профкоме, ехать пришлось через весь город, нужного размера туфель не было, и Валентина взяла чуть больше, а потом удачно поменялась с технологом Леной, вышедшей замуж три месяца назад. Сватовство. Букет красных гвоздик, подаренный будущим мужем. Неловкость — гвоздики ассоциировались не с предложением руки и сердца, а с возложением цветов к монументам. И вытирающая сомнения мысль: «Он хоть какой-то букет принес, а работягам и это в голову не придет, угостят семечками и радуйся».
Зима, осень, весна. Стук в калитку, участковый с планшетом, грозно тыкающий ручкой в фонарь на стене дома:
— Почему не горит? Ты знаешь, что номер дома освещать надо? На тебя квартальная уже третий раз жалуется.
— Я не знаю, что делать, — слезы текут сами собой. — Я лампочки меняю, а они тут же перегорают. На работе электриков просила зайти, посмотреть, кто отказывается, а кто обещает и не приходит. Если бы Валя…
Она всхлипывает и закрывает лицо руками — казенная бумажка со штампом, извещающая о смерти брата, уже месяц лежит в серванте.
— Ну, не реви… — смягчается участковый. — Лестница-то у тебя есть?
Валентина кивает.
— А плоскогубцы и отвертка?
— Да.
— Показывай, где что. Гляну сейчас, что с твоим фонарем. И, это… лучше сразу обращайся. Не доводи до того, чтобы квартальная жаловалась.
Фонарь на стене горит, освещая жестяную табличку с названием улицы и номером дома. В калитку стучат, тут же стучат в ставню, брат зовет:
— Вилка! Вилка! Дверь открой!
Картинки пляшут веселым хороводом — брат и Саша чистят картошку, она удивляется:
— Зачем столько? Зачем целое ведро?
— Два раза пожаришь, — щелкает ее по носу брат. — Картошечки жареной хочется. В столовке вкусно кормят, но жареную картошку никогда не дают. А мне охота жарехи с солеными помидорчиками.
Помидоры стоят в сенях — резкие, чуть подкисшие. Содержимое банки исчезает моментально, и Валентине приходится руководить походом в подвал. Брат и Саша утаскивают в НИИ алычовое варенье и вишневый компот, а взамен обещают много вкусностей к новому году. Валентина ужасается тому, что они съели две огромные сковородки жареной картошки, а третью унесли с собой, переложив в банки. Как же их прокормить, обжор? Это же с утра до вечера готовить надо!
Из теплой кухни ее переносит на улицу, на лестницу к зеркально-фурнитурному комбинату, она спускается, держась за перила, боится упасть — ударишься, набьешь синяк, как Саше показываться? Если прятаться, то драгоценные встречи придется терять. А он обещал посвататься.
Вахтер выкручивает ручку, радио бодро оповещает отработавших смену заводчан:
— Сегодня, 21 декабря 1972 года заключен Договор об основах отношений между Германской Демократической Республикой и Федеративной Республикой Германией.
Валентина выходит на ступеньки, вдыхает свежий морозный воздух, смотрит на срывающийся снег, делает шаг из-под козырька-навеса, и тут у нее перед лицом пролетает огромная ледяная глыба — сорвавшаяся с крыши сосулька.
Освещение погасло.
Она отшатнулась, ударилась затылком об стенку кабины лифта и помотала головой. Видение было таким ярким, как будто ее кто-то в лифт со ступенек проходной выдернул. И голова болела. Но не так, как от удара, а знакомая тяжесть в затылке. Так ломит, когда давление поднялось.
Лампы зажглись. Дверь лифта открылась — мягко и бесшумно. Валентина Петровна прислушалась. В комнате за дверью кто-то очень громко храпел.
«Бомж заснул, — подумала она. — Сейчас встану, прокрадусь мимо, вызову такси и уеду домой».