— Окажем всяческое содействие. Чем быстрее вы ее опознаете, тем быстрее товарищи начнут действовать.
Валентин что-то неразборчиво пробормотал.
— Я сейчас разыщу старшего лейтенанта Щукина, распоряжусь, чтобы он вас сопроводил.
— Он внизу. Я ему скажу.
— Возьмите служебную машину. Когда вернетесь, пусть товарищ Щукин мне позвонит. Мне надо будет с ним кое-что обсудить.
Багровое марево схлынуло, смылось любопытством. Александр поднялся на пару ступенек. Цоканье подкованных туфель Валентина приблизилось, он начал спускаться. Александр спросил, стараясь не повышать голос:
— Что случилось?
— Вилка умерла, — глухо ответил напарник. — Час назад. Сосулька с крыши упала. Убила на месте.
— Не может быть… — помотал головой Александр.
— Вышла с работы, на ступеньках возле проходной умерла, — продолжил Валентин. — Буравчик сказал — не мучилась. Мгновенная смерть. Надо ехать в морг. Надо ее опознать.
— Да, — согласился Александр, надеясь — в морге выяснится, что произошла ошибка. — Сейчас возьмем машину и поедем.
Глава 1. Валентина. На склоне лет
После смерти мужа Валентина Петровна сначала испытала облегчение — уход за лежачим инвалидом отнимал много сил и держал в постоянном напряжении — а потом погрузилась в безбрежное море апатии. Утратила и без того плохой аппетит, замкнулась в пределах квартиры, изредка выходя в магазин за продуктами, перестала уделять должное внимание уборке и раздражалась, если кто-то пытался с ней поговорить, нарушая долгожданное и драгоценное уединение.
Она не читала ни бумажные, ни электронные книги, только иногда слушала аудио и музыку. Не включала телевизор: наконец-то можно было не видеть и не слышать рекламу, бесконечные новости и передачи о загадках, шокирующих гипотезах, политических тайнах и прочей псевдонаучной и псевдоисторической чепухе, которую муж потреблял едва ли не круглосуточно — на протяжении двадцати, если не тридцати лет.
Возможно, она бы просто зачахла, соскользнула в пучину депрессии и утратила здравый рассудок, но случилось происшествие, заставившее ее встряхнуться и начать действовать. В шкафу обрушились полки. Все три сразу. Сначала упала верхняя — крепления не выдержали тяжести стопок бумаги — а за ней полетели и следующие, распахнув дверцу шкафа и вывалив на пол накопленные мужем богатства. Вырезки из журналов «Огонек» за 1988-1999 годы, пожелтевшие газеты «Известия» и «Социалистическая индустрия», еженедельники «Собеседник» и «Аргументы и факты». Тетради по девяносто шесть листов, исписанные убористым почерком с вклейками особо важных вырезок, ксерокопии, видеокассеты и переплетенные журналы «Техника — молодежи» и «Наука и жизнь».
Валентина Петровна посмотрела на тетради, вырезки и подшивки, разбросанные по всей комнате, и наконец-то расплакалась. Не от тоски по почившему супругу. А от бессмысленности плодов бытия. Муж оставил после себя никому не нужные бумажки с записями о политических заговорах и теориях экономического террора, а она и того не оставит — ничем никогда не увлекалась. Училась, работала, досматривала лежачих родственников — какое уж тут хобби? Ни вышивки, ни прочего рукоделия никто бы не потерпел — покойные свекровь и бабушка отличались тяжелым нравом, позволяли и заставляли делать только что-то полезное.
Она выплакалась, умылась холодной водой и отправилась в магазин за прочными мусорными пакетами. Купила подороже, а толку не было — вроде и прочные, а дно прорывалось, расходился шов. Валентина Петровна завязывала мешки дополнительным узлом снизу, собирала бумаги, складывала, приподнимала, проверяя: разорвется или нет? Машинально цеплялась взглядом за буквы, складывающиеся в слова: «ускорение», «избавить социализм от деформаций», «всевидящее око на однодолларовой банкноте», «кто убил Кеннеди», «создание мирового царства антихриста», «роль иллюминатов в распаде СССР». Интересы у мужа были разносторонними, факты и теории он постоянно озвучивал вслух, раздражаясь от того, что Валентина не хочет обсуждать животрепещущие политические и экономические вопросы, и откровенно злился, когда она приглушала бьющий по ушам звук телевизора.
— Как так вышло? — спросила она у себя и у бумаг. — Он же был нормальный, когда я за него шла. Вначале хорошо жили.
Сказала и осеклась. А хорошо ли? Замуж она вышла поздно, в двадцать девять лет, свекровь ее в лицо перестарком называла, предрекала, что родить не сможет. Родить не вышло, хотя врачи говорили, что Валентина здорова, а мужа свекровь к врачам не пустила, сказала, что уж он-то точно не бесплоден, это она порченая.