Буравчик не знал о том, что Александр начал ухаживать за Валентиной. Не подозревал, что она вытеснила пустоту души и стала его якорем тоже. Если бы знал, их бы не выпустили на опознание без усиленного конвоя. Или вообще бы не выпустили, сразу заманили в подвальные камеры под предлогом выполнения задания или эксперимента.
Неведение Буравчика играло на руку — Александр, сохраняя спокойствие и цепляясь за веру, что Валя жива, выслушал указания, вовремя отвечая «так точно».
— Поскольку сестра его природный якорь, возможна утрата контроля над собой после опознания в морге.
— Так точно, — подтвердил Александр, всеми силами пытаясь смотреть на ситуацию со стороны.
— Приказ командования. В случае срыва и при невозможности остановить объект «Валет» вы должны его ликвидировать. Вы поняли меня, товарищ старший лейтенант?
— Так точно, — в очередной раз повторил Александр. — Служу Советскому Союзу.
Трубка легла на аппарат без диска — связь на территории НИИ осуществлялась через коммутатор, позвонить в город можно было только с нескольких телефонов. Александр кивнул дежурному, вышел к машине, сел за руль. Загрохотали отъезжающие в сторону ворота с красными звездами. Заели, задергались, с трудом открылись до конца.
— Кто звонил? — спросил Валентин.
— Буравчик.
— Что хотел?
— Ничего. Сначала возжелал, чтобы дежурный в таксопарк позвонил, нам такси вызвал, а потом передумал. Велел за руль садиться только мне.
На улицах было малолюдно. Зима, снег, основной поток людей, возвращавшихся с работы, уже добрался домой. Мигали переключавшиеся светофоры, золотились окна пятиэтажек, фонари-«гусаки» заливали голубовато-белым светом площадь Героев Социалистического Труда с парадной мраморной трибуной.
Александр притормозил, пропуская дребезжащий трамвай и двух пешеходов, оскальзывающихся на «зебре». Он убеждал себя «жива-жива-жива», изредка поглядывал на окаменевший профиль Валентина, и вдруг задумался — а какие указания дали его напарнику, когда их поставили в «двойку»? У него никогда не было якоря, откуда бы взяться? Рос безотцовщиной, мать самосвал задавил — перебегала трассу, хотела поменять муку на яйца в другой половине деревни. Дед с бабкой его бы и в школу не отправили, неохота было возиться, дрова приставили колоть и радовались. Так бы, наверное, и подох возле поленницы с тяжеленным для семилетки топором, но попался на глаза заехавшему на побывку соседу. Тот маленького Сашу расспросил, похвалил за то, что с топором хорошо управляется, а через месяц вернулся, сунул деду с бабкой толику денег и увез никому не нужного пацана в интернат.
Тогда еще теории «якорей» не было, для подготовки в отряд собирали сирот — сообразительных, выносливых, радовавшихся сытой жизни. Тех, кто не смог привыкнуть к жесткому дисциплинарному режиму и не одолел первую ступень ускоренной школьной программы, отчисляли, переводили в училища попроще, а то и возвращали домой — если имелись родственники.
Золотые иглы и нити, которые им вживляли в мозг для снижения порога болевой чувствительности, частенько давали необратимые последствия. Иногда инородные тела не приживались, иногда вызывали психические расстройства. Позже Александр узнал, что отключение болевых центров способствует развитию мозговых опухолей. Именно поэтому их отправляли на задания молодыми, после быстрого и интенсивного обучения и ускоренной военной подготовки. Велик был шанс, что к тридцати годам боец отряда «Злато» превратится в развалину.
Изначально отряд создавался для операций за рубежом, в основном в Южной Америке, где скрывались от правосудия некоторые высокопоставленные нацисты, сбежавшие из Германии незадолго до победы СССР в Великой Отечественной войне. И не только за рубежом — их привлекали к ликвидации предателей внутри страны. Сейчас подготовка «золотых солдат» была прекращена, как бесперспективная. Несколько человек не вернулось из зарубежных командировок — их ничего не привязывало к дому, не было ни родителей, ни жен, ни детей. Несколько растворились на просторах большой страны, и никто не знал, живы они или успешно скрываются от командования.