Скорее наоборот, этот процесс стал набирать обороты…
Сейчас, пять лет спустя, Дживан осознавал, что активное вооружение армян и весьма радикальные призывы тех же дашнаков о прямой мести за истребление армян в Сусане и последующую Хамидийскую резню, а ведь и отец, и брат, и сам Дживан их горячо поддерживали, не могли не испугать и озлобить проживающих в Адане мусульман и местную турецкую администрацию. В ответ на вооружение армян начали вооружаться и турки, а местные чиновники установили связь с курдами. Наконец, османская армия выступала на стороне исключительно мусульман… И когда в столице полыхнул мятеж сторонников султана и старых порядков, когда о нем стало известно в Адане, в городе тут же начались столкновения между армянами и османами. Поначалу, впрочем, в них выигрывали дашнаки и примкнувшие к ним горожане-христиане, но на следующий день в городе появились курды из «Хамидие», и баланс сил резко изменился в сторону врага. Тем более что большинство армян, только что получивших оружие, не умели им толком пользоваться, не говоря уже об отсутствии боевого опыта, имеющегося лишь у боевиков-дашнаков…
А последних становилось все меньше с каждым столкновением.
…Отец погиб во время перестрелки, а пытающегося прикрыть бегство мирных жителей брата зарубили озверевшие курды. Дживан к тому моменту разрядил и револьвер, и магазинную американскую винтовку по османам, пытаясь помочь Арутюну, а вступить в ближний бой с врагом не успел только потому, что его оттеснил поток охваченных ужасом, спасающихся бегством женщин и детей… Мать и сестры сгинули в пожаре, охватившем город – в дыму и огне Дживан не смог найти дорогу к дому. Заблудившись между некогда знакомых улиц и домов и чуть ли не задохнувшись от дыма, он чудом уцелел, после чего бежал, бежал из Адана, полностью поседев в свои пятнадцать лет…
Видимо, только это его и спасло – потому как, когда в город вошли части турецкой армии, они присоединились к погромщикам и добили уцелевших армян.
Киликийская резня охватила всю провинцию – погромы и истребления армян (а заодно и греков, и ассирийцев, и халдеев) прокатились и в Тарсусе, и Александретте, Мерсине, добравшись до Мараша и Кессаба. Турками было истреблено практически двадцать тысяч армян и еще около полутора тысяч прочих христиан… А на страшных фотоснимках тех лет были запечатлены трупы женщин и детей и еще более жуткие снимки выживших жертв, коих резали и пытали огнем, не щадя даже младенцев…
С тех пор горячий и порывистый Дживан стал немногословен, сдержан в общении, холоден при планировании акций возмездия. После гибели семьи он чаще всего мстил в одиночку, в том числе и потому, что все знакомые ему дашнаки погибли во время резни. И лишь в бою выдержка изменяла Дживану, но то была уже не горячка схватки, а дикая, выжегшая душу ненависть к врагу, лишившему его любимых и самого дома…
Больше не было грез о возрождении Великой Армении. А единственный взгляд на Ванскую скалу с упрямо тянущейся к небу цитадели царей Урарту (через Ван лежал путь Дживана в Россию) вызвал в сердце юноши лишь тупую боль. Впрочем, после он не раз сравнивал себя с остатками этой крепости – так, словно и сам остался единственным памятником былой славы своего рода…
Месть не могла утихомирить боль в сердце юного, но так много пережившего дашнака. Но жажда мести не давала ему умереть, она заставляла его упорно выживать – и вновь, и вновь кидаться в бой с османами и курдами! Так что, когда пошла молва о скорой войне между Портой и Россией, Дживан отправился на север, как и многие другие уцелевшие турецкие дашнаки – лучшей возможности для мести османам он и представить себе не мог.
И вот теперь опытный, битый жизнью боевик, вступивший в сарыкамышское ополчение, лихорадочно дергал затвор трехлинейки, посылая пулю за пулей в турок, бегущих к нему в рост! Практически каждая пуля Дживана находила свою цель, а рядом хлестко били по врагу винтовки новых товарищей из ополчения, оставшихся в прикрытии отступающего к вокзалу сводного батальона русских и армян…
Вот только уже слишком многим османам удалось выйти за пределы огня станкового пулемета, рокочущего заметно левее, и теперь турки стремительно приближались к дому и ограде, за которой залег десяток армянских ополченцев во главе с русским прапорщиком. Последний стрелял из трехлинейки конструкции Мосина, как и прочие бойцы небольшого отделения, и, судя по тому, что видел Дживан, стрелял он весьма точно. Но когда противник приблизился шагов на пятьдесят-шестьдесят самое большое, офицер вытащил из-за пояса ручную бомбу с неожиданно длинной ручкой и, на мгновение привстав, широко размахнулся и с силой швырнул ее навстречу туркам, легко перебросив через ограду: