В их ситуации – самая верная тактика…
Между тем, счет для меня идет на секунды – уцелевший офицер, немного протрезвев, в любой момент может вернуть зольдат назад. Любаву нужно отсюда уносить, уносить как можно быстрее, но ведь если меня заметит оставшийся в доме австриец, то срежет в спину одним выстрелом! Его надо снимать – и немного подумав, я мягко потянул из ножен штык-нож, без особого труда приладив его к стволу трофейной винтовки. Попробую сработать штыком – ну, а если не выйдет, в магазин уже вставлена свежая патронная пачка…
Стараясь ступать как можно более осторожно, аккуратно перенося вес тела с пятки на носок, я принялся подниматься наверх. Одна, вторая, третья ступенька… Но четвертая ступень издала предательский скрип, остро резанувший по натянутым нервам, и, плюнув на осторожность, я рванул вперед, к все еще распахнутой двери дома старосты.
– А-а-а-а!!!
– Scheisse…
При виде меня, влетевшего в дом с винтарем наперевес, измазанного в грязи (и со стороны наверняка похожего на какого-нибудь упыря из местного народного фольклора!), отчаянно завизжали сгрудившиеся в дальнем углу светлицы девки, да с явным ужасом на лице обернулся австрияк. Как видно, фельдфебель (судя по трем звездам на малиновой петлице) не услышал скрипа на лестнице или не придал ему значения, а теперь, оцепенев при виде врага, потерял столь драгоценные секунды жизни… Но и я, едва не растянувшись из-за обильной лужи крови, натекшей из второго офицера, труп которого все еще лежит в проходе, потерял пару секунд, чтобы восстановить равновесие. За это время унтер все же успел прийти в себя и рванулся к стоящей в стороне у стены винтовке… А я бросился за ним и, когда австрияк только схватил свой «манлихер» за ложе, я со всей силы, с размаху всадил ему в спину ножевой штык!
Как раз в момент удара фельдфебель начал разворачиваться – и клинок пропорол бочину отчаянно вскрикнувшего от боли врага. Рванув винтарь на себя, я резко, не жалея силы, вновь ударил, в этот раз всадив штык точно в живот австрийца. Последний так и не успел отпрянуть или парировать мою атаку…
Какое-то движение сзади, скрип дерева – и чувство опасности буквально обожгло со спины. Привычно доверившись солдатской чуйке, я резко присел, одновременно с тем вырвав клинок из плоти смертельно раненного фельдфебеля и разворачиваясь к лежащему на лавке офицеру…
Выстрел табельного австрийского «штайера» – надежного, испытанного временем и будущими войнами пистолета – ударил, как кажется, не очень негромко. Но девятимиллиметровая пуля впилась в деревянную стену прямо над моей головой, выбив из нее щепу. А раненный в спину офицер, белобрысый и обрюзгший, но еще довольно крепкий мужик лет сорока пяти, с перекошенным от ненависти лицом, опустил ствол пистолета, направляя его на меня…
– Schweinehund!
– Жри!
Мы выстрелили практически одновременно, но бесценный боевой опыт обращения с винтовками, полученный в реальности «Великой Отечественной», позволил мне хоть и на долю секунды, но опередить противника. Резко вскинув приклад к плечу и нажав на спуск – стреляя практически не целясь, навскидку, – я уделал фрица, попав разрывной пулей тому в грудь. Тело немца рывком дернуло на скамье, глаза его тут же безжизненно закатились, а вторая пуля «штайера» вновь ударила в стену, причем метра за полтора слева от меня.
– Ну, твою же ж… дивизию! Эй, да заткнитесь вы!
Оглушительно завизжавшие после выстрелов девки испуганно осеклись после моего окрика, а я наконец-то рванул из дома к Любаве, мельком взглянув на широкий, крепкий деревянный стол. Последний заставлен бутылками с местной сливовицей, небрежно нарезанным копченым окороком и куда более аккуратно – домашней колбасой. А кроме того, парящей картохой, варенной в мундире, ковригами ароматного, испеченного в настоящей печи хлеба да мисками, полными деревенский солений. Богато сидели офицеры! Невольно сглотнув набежавшую слюну, я остановил взгляд на простом кухонном ноже, испачканном, однако, в крови, и картинка в моей голове окончательно сложилась…