– Переводи.
Староста, однако, бросив на меня затравленный взгляд, промолчал. Вместо него негромко ответил Александр, отец Любавы:
– Спрашивает, кто вы такой, чтобы забирать ее сыновей… А заодно проклинает. Кричит, что лучше бы вас схватить, да австрияком выдать – глядишь, и пощадят.
– Вот как? Кто я такой, значит?
Последний вопрос был риторическим и обращенным к самому себе. Но, повысив голос, я веско бросил в ответ – так, чтобы услышали все собравшиеся:
– Я русский офицер.
Прозвучало неплохо… Подождав немного, я продолжил, демонстративно положив ладонь на рукоять трофейного «штайера»:
– Я предложил вам помощь и защиту. А вы? Решили выдать меня австрийцам? Ну, попробуйте, выдайте… Я в одиночку положил двенадцать вооруженных солдат. Как считаете, а сколько теперь успею положить из ваших? Да, и кстати. Начну я, пожалуй, именно с тебя, курва – за язык твой длинный возьму плату кровью…
Галдящая баба, уже практически подбившая товарок присоединиться к своему бунту, под моим взглядом осеклась и попятилась назад, а ненависть в ее взгляде уступила сильному испугу. Страх появился и на лицах многих селян, а я, меж тем, решил уже заканчивать ненужный «митинг»:
– Значит так, я никому не навязываюсь. Не хотите драться – оставайтесь, дело ваше. Но австрияки вам не простят смерть офицеров – они вам даже одного убитого зольдата не простили бы. Поймите и другое – вы русины, а австрийским немцам только дай повод с вами разобраться! Повод теперь есть, весомый повод – и даже моя смерть, коли вы решились бы меня выдать, никого из вас от расправы бы не спасла… Скорее наоборот, она только сильнее распалила бы врага. Так что решайтесь. Кто со мной в лес, кто готов драться – шаг вперед!
Несмотря на то, что я пригрозил их матери, первыми шагнули из толпы именно молодые парнишки, на чьих лицах буквально написана упрямая решимость и готовность драться до конца… И на сей раз шагнули дружно, вдвоем. Вслед за ними подтянулось еще несколько мужчин, в том числе Александр, отец Любавы, не старый и еще довольно-таки крепкий на вид мужик. Наконец, десяток секунд спустя ожидаемо подтянулись и оставшиеся селяне…
– Значит так. Кто готов и будет драться, кто умеет стрелять – остается со мной на площади. Я быстро выберу стрелков – остальным полчаса на сборы самое большое! Никаких телег и подвод, берите только то, что можете унести на руках – иначе просто не уйдем. Кто не понял – тот останется дома и дождется австрияков, чтоб немчуре было, на ком зло сорвать… Зерно лучше закопайте, с собой возьмите только те продукты, что быстро не портятся. Сало там копченое, колбасу, сухари, сыр можно на первое время… Да, со скотиной мы тоже далеко не уйдем. В лучшем случае пару кур-несушек, да по одной дойной козе на семью, у кого есть. Но можете поделиться с теми, у кого и такой животины нет, выживать придется сообща! Остальную же скотину в сараях, загонах оставляйте. Ведь если отвяжете, животина вслед за нами пойдет – и выдаст. Никаких коров, разве что совсем еще маленьких телят – на убой на первое время… Котелки, соль, спички или огниво, мужикам топоры и лопаты. Бабы с собой берут нитки с иголками, чистые тряпки на бинты… И сливовицу крепкую да самогон тоже с собой возьмите, а заодно мед или барсучий жир – все, что может помочь раненым.
Прервавшись, я обратился к старосте:
– Слышь, индюк старый, переводи, да чтобы все меня поняли! Не дай Бог кто с собой в лес корову потянет или подводу с зерном!
К старосте Богуславу, угодливому и чересчур трусливому мужику, у меня сформировалась стойкая неприязнь. Богуслав не был виноват в том, что австрийцы выбрали именно его дом на постой, не вижу я ничего преступного и в том, что для немчуры он выложил лучшие продукты. Но когда офицеры с ходу потребовали самых красивых девок на «потанцевать», староста поспешно выполнил их поручение, упросив дать ему двух зольдат «для солидности». Знал, мудак старый, где самые красивые девки в деревне живут… А логика у него была простая: пусть паны офицеры с бабами потешатся, с тех не убудет. Зато австрияков задобрят – глядишь, те его старостой и оставят, да деревню, опять же, не тронут… Что незамужние девки на себя грех возьмут, что к ним никто из парней свататься не пойдет – да разве его это волновало?!
С другой стороны, а какой у него был выбор? В несознанку уйти, сказать, что девок на селе нет, к родне отправлены от греха подальше, что одни бабы замужние остались, старые, страшные да вонючие? Да напоить офицерье покрепче, чтобы улеглись быстрее, успокоились? Могло прокатить, а могло не прокатить, наверняка теперь уже не узнаешь… Если бы повезло, офицеры, попьянствовав, успокоились бы, поспали да к себе уехали. Не повезло – отправили бы зольдат все верх дном перевернуть, но более-менее удобоваримых баб найти. Однако же так хотя бы не стал прислужником врага, да еще и в таком щекотливом вопросе, как женская честь… Боялся расправы за ложь? Возможно. Но хуже всего тот факт, что даже сейчас большая часть селян старосту особо не осуждают, зато меня крепко винят в обрушившейся на людей беде. Каково им сейчас покидать обжитые дома, бросать скот и уходить в лес, в неизвестность, с мизером еды и отсутствием понимания того, что делать дальше?!