А я поняла, что в этом мы похожи. Мы оба остались одни.
Только его одиночество длилось двенадцать лет, а моё только началось.
И в этот момент я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Признательность за доверие смешалась с чем-то большим, чем-то, что пока не могла назвать конкретными словами.
Я не отводила глаз, чувствуя, что между нами повисло нечто невидимое, но ощутимое. Что-то важное.
Я так и не пошла в санаторий на процедуры. Владимир только мельком спросил, собираюсь ли туда, и когда я покачала головой, он без лишних вопросов предложил пройтись.
Я не возражала. Мне не хотелось сидеть в закрытом пространстве, да и мысли слишком шумно метались в голове, требуя простора.
Мы шли медленно, как будто у нас было бесконечно много времени. Окрестности городка оказались удивительно живописными: тропинки, утопающие в зелени, немногочисленные прохожие, неспешно прогуливающиеся пары, воздух, пропитанный морской солью и запахом прогретых солнцем трав. Я ловила эти запахи, получала удовольствие от редких порывов ветра, которые трепали подол моего сарафана.
Владимир рассказывал мне истории, связанные с этими местами. Вспоминал какие-то забавные случаи, приключающиеся с отдыхающими его пансионата. Он говорил с той особой теплотой, какая бывает у людей, по-настоящему привязанных к своему делу. Я слушала, кивала, вставляла короткие реплики, но большую часть разговора просто наслаждалась его голосом. Он был спокойный, низкий, чуть хрипловатый, будто от частого молчания.
Когда дошли до домика, где поселились с Натальей, наступил тот самый момент. Мы оба остановились у калитки, но не спешили расходиться. Повисла странная, почти подростковая неловкость, как при прощании после первого свидания, когда хочется задержаться, но не знаешь, как это сделать.
Я посмотрела на него, он на меня, но оба ничего не сказали. В голове мелькнула мысль, что нужно как-то поблагодарить за поддержку, но слова не складывались в привычные формулы вежливости.
— Спасибо, — всё же выдохнула я, сжимая пальцами прутья калитки.
Владимир слегка улыбнулся.
— За что?
— За день. За то, что ты… был рядом.
Я тут же смутилась, осознав, как по-особенному прозвучала эта фраза. Как будто я призналась в чём-то большем, чем просто благодарность. Но мужчина не стал шутить, не перевёл всё в разряд легкомысленного разговора. Он лишь кивнул, как будто действительно принял мои слова всерьёз.
Уже собиралась войти на территорию сада, как вдруг услышала громкие, злые крики.
— Паскуда! — донеслось откуда-то изнутри, и голос Натальи был настолько пропитан яростью, что у меня по спине пробежал холод.
Я замерла, но тут же последовал ещё один выкрик, а потом звук чего-то падающего — возможно, мебели.
— Паскуда! Гнида! Да чтоб тебя…
Я даже не раздумывала, метнулась к домику, забыв про всё на свете.
— Наташа?! — воскликнула, толкая дверь.
Глава 20
Картина передо мной была неожиданной и дикой: моя подруга стояла у кровати, яростно швыряя одежду в раскрытый чемодан. Сарафаны, шорты, кофты летели внутрь, а поверх всего с глухим стуком упали босоножки. Её лицо было перекошено, дыхание сбивалось от ярости.
— Что случилось?! — бросилась я к ней.
— Мой мне изменяет, представляешь?! — развернулась ко мне подруга, её глаза метали молнии.
— Коля? — я опешила.
— Коленька-Коленька! — передразнила она, скривившись, и с силой швырнула в чемодан ещё одну вещь.
Я ошеломлённо смотрела на неё, не зная, что сказать. За моей спиной послышались шаги — Владимир, несомненно, тоже услышал всё это и зашёл вслед за мной.
— Ты уверена? — осторожно спросила я, но тут же поняла, насколько глупо звучит этот вопрос. Она бы не пришла в такое бешенство без веской причины.
— Уверена?! — Ната зло рассмеялась, но в этом смехе не было веселья. — Он сам признался! Сам! Думал, что я прощу, раз он сказал честно! Ну и козёл же!
Я даже не знала, что ответить. Она была вне себя. Швыряла вещи в чемодан с такой яростью, будто пыталась отбиться от предательства, стереть его физически, выплеснуть вместе с этими сарафанами, босоножками, что мы вместе выбирали на распродаже.