— Женщина психологически всегда старше мужчины. Способность к материнству задаётся природой; а мужчине способность к отцовству надо воспитывать поступками, которые вмиг не совершишь. Здесь, в школе, кстати, взрослость чётко измеряется цветом повязки.
Она усмехнулась, и Ермолай в ответ растянул рот до ушей.
— Ты не радуйся раньше времени. Нам с тобой предстоит решить небольшой психологический этюд. Наладить отношения с Ингой. Ты уже знаешь, зачем. Вот и думай, что и как делать. Если она постоянно нас вместе будет видеть, сомневаюсь, что это пойдет делу на пользу.
И дочь шамана ушла, оставив его сидеть в задумчивости над тарелкой с недоеденным супом. Как всегда, девушка ограничила общение с ним самыми необходимыми словами. Да и те она роняла скупо — Харламов иногда не всё и понимал. И при этом юноша не сомневался — точнее, чувствовал, знал — что общение с ним для дочери шамана приятнее и легче, чем общение с любым другим человеком из их лодочной команды. Но и здесь, в школе Радуги, в их отношениях ничего не изменилось. Девушка всё так же удерживала его на расстоянии. Да ещё и эта желтая повязка у нее на голове! Как это она так быстро её заслужила?
Сосредоточиться у него не получалось, оттого он и не спешил в подземелье. Артемовна даже при выставленной защите его присутствие во дворе почувствует и сама под башню не станет спускаться. Здесь никого из учеников никуда не подгоняли. Каждый знал — если он считает нужным, может отдохнуть от занятий. Но потом придется наверстывать упущенное. Хоть каждый и занимался по собственной программе, но все понимали — заслужить повязку можно, только показывая хорошие результаты.
Если Харламов и хотел отдохнуть, придти в себя, у него не получилось. Подошел Лёня Кутков, показал выставленный большой палец:
— Защита мыслей у тебя — на все сто, — и пошел себе, ни о чём не спрашивая.
Прошла Хоменкова, уныло тащась за деловито шагающими братьями. Ей было не по себе. Братья с утра до вечера тренировали волевое воздействие на неодушевленную материю, а она присутствовала при них никому не нужной нянькой.
— Галина, — окликнул её юноша. — Тебе преподаватель что-нибудь про твои способности говорил?
Галка кивнула. С ней беседовал сам директор. Лысый отметил у нее два таланта — обострённое предвидение опасности и умение руководить братьями. Поговорил, спросил, чего она хочет.
— Ты понимаешь, Гала, здесь совсем другая школа. Ты сказала, что хотела бы присмотреться. Вот тебе и предоставили такую возможность. Ты же не можешь вечно ходить всюду за ребятами. Они оттачивают свой талант, а тебе надо заниматься своим.
— Как? — растерянно спросила Галка, глядя в спины исчезающим в Большом доме братьям. — К кому мне идти? Никто, кроме директора, со мной не разговаривал.
Ермолай пожал плечами:
— Возможно, ты и не хотела. Здесь вообще-то твои желания на расстоянии улавливают. Если бы ты действительно захотела…
Галина еще растерянно потопталась возле него, не зная, как поступить, но тут к ней подошла распорядительница и пригласила в Большой дом. На прощанье Хоменкова послала юноше благодарный взгляд.
— Пользуешься популярностью, Ерёма, — поддела его Мариэтта, стоявшая неподалёку.
Вот её мыслей Харламов совершенно не мог воспринимать. Быть может, этим и объяснялось его настороженное к ней отношение. А девушка остановилась возле него и доброжелательно улыбнулась. Инга, та улыбалась как-то заискивающе, очевидным образом выпрашивая внимание окружающих. Мариэтта у окружающих ничего не выпрашивала. Она до них снисходила. Но снисходила, не как Надька Белова — с горных вершин в пастушьи хижины, нет. Она снисходила к собеседнику, как к равному, как к столь же интересному и уважаемому человеку; только вот снисходить она могла, лишь когда позволяло время. И, ощущая это, каждый должен был быть ей за это благодарен.
Юноша даже удивился появляющимся у него при её виде ассоциациям. Может, оттого, что он не мог напрямую вникнуть в её эмоционально-рассудочный мир, ему приходилось столько додумывать, опираясь на внешний рисунок поведения?
— Смотри, отобьешь Галю у братьев, придется тебе самому у них нянькой быть.
— Вот уж к чему не стремлюсь, — машинально ответил Харламов.
— Ты не стремишься, это верно, — согласилась Мариэтта Узоян, — а Ольга твоя ещё меньше тебя. Но ведь почему-то назначили старшими именно вас. Так что придется нас, недорослей, нянчить. Ну, с мальчиками Оленька как-нибудь справится, а вот девиц придется тебе, Ерёма, воспитывать. Я тебе сочувствую, учти.
— Кто тебе сказал, что нас с Ольгой старшими назначили? — поразился юноша. — Над кем старшими?
Мариэтта, не особо чванясь, коротко описала свое понимания сложившейся ситуации. Она быстро поняла, что оказалась на особом положении. Если всех других разобрали учителя и инструкторы и сразу принялись совершенствовать врожденные таланты, то с ней беседовали все преподаватели по очереди, пытаясь пробудить в ней собственный интерес. Она и мысли пробовала читать — без пользы, и воздействие на материальные предметы ей не удалось.
— Я, конечно, спросила — неужели после всех тестов и испытания на Краю преподаватели школы до сих пор не знают, к чему я пригодна? А здесь, Ерёма, люди честные, врать никто не стал. "Знаем, — говорят, — только эти качества можно развивать исключительно у обладателей оранжевых повязок. А пока придётся заняться чем-либо другим, чтобы ту повязку заслужить". Вот так, прямо и без обид. И поселили меня на первом этаже, вместе с другими, не до конца проверенными. Откровенничать же разрешили только с тобой или с Ольгой. Никто мне не говорил, что вы — старшие. Только ведь догадаться нетрудно.
— Ну, с Ольгой понятно, — задумчиво почесал нос Ермолай, — она с малолетства идет Путем Радуги, знает и умеет столько, что заслужила желтую повязку. Здесь все ясно. Но я-то почему?
— Есть у меня одно предположение, — Мариэтта, как ни в чём ни бывало, протянула руку и принялась теребить пуговицу на нагрудном кармане юноши. — Прости меня за прямоту, но все в нашей лодочной команде слегка сдвинутые. И я тоже, естественно, отрицать не стану. Но иные сдвинуты настолько, что в обычном мире им уже нет места. Не смогут они среди людей жить. И они это чувствуют — на Ольгу посмотри. А есть люди, которые способны влиться в обычный мир и чего-то там достичь. Себя я отношу именно к ним. Да и ты, пожалуй, в принципе нормальный человек. А на нормального человека хоть семь повязок нацепи — он всё равно нормальным останется. Вот оттого ты и старший…
— Значит, в нашей лодочной команде больше и нормальных людей нет? А Игорь?
— Вот видишь, — вздохнула девушка, убирая руку от пуговицы, — ты всего лишь одно имя назвал. Игорь вполне ничего, когда он среди других. Когда в команде. А останься он один — растеряется, пойдет за первым, кто его позовет. Даже братья, пожалуй, не столь внушаемы — если дело не касается Галины, разумеется.
Возразить было нечего. Он сам, пожалуй, те же самые мысли мог сформулировать куда точнее. Единственное, насчет чего он сомневался — это собственная "нормальность". Обычные люди духов не видят, даже если им в этом помогают шаманы самой высокой квалификации. Но узнать об этом эпизоде Мариэтта как раз не могла. Ольга не расскажет никому, разве что своим друзьям, Посвященным Слияния. Кости нет в школе — в конце августа его пригласил университет Красноярска принять участие в исследовательской программе. Его пригласили не учиться, а работать подопытным кроликом, но Богомолов и такому предложению обрадовался. А больше никто о том случае рассказать не мог.
— По идее, старшей должна бы быть ты?
Девушка отступила на шаг, подняла руку и провела ладонью себе по лбу.
— Ты что, не видишь? У меня лоб голый!
Харламов в ответ улыбнулся, хлопнул себя по лбу и принялся с недоумением рассматривать ладонь, на которой ничего не было.
— Кстати, Мариэтта, ты никогда не слышала — кто такие Посвященные Слияния?
Через неделю напряженных занятий, из которых большая часть пришлась на обучение умению управлять своим психическим состоянием, Ермолая отвели на чердак Большого дома. Там, на дощатом настиле, стояли маленькие столики с компьютерами. Пять компьютеров, и всего два из них заняты. У одного из них сидела Мариэтта, но она не обернулась.