Идя на запах воды, он вышел к реке. Возле берега было неглубоко, прозрачная вода открывала песчаное, усеянное камешками дно. В медленной воде играла рыба, и он мог охотиться возле берега, но сейчас голода не испытывал. На поваленный ствол дерева прилетел ворон, и хрипло каркнул:
— Здорово, большой. Ты новичок?
Он не удивился своей способности понимать птичий язык, здесь это казалось естественным. Ворон не стал объяснять ему, как он понял его природу, лишь посоветовал подняться на сопку. Искать её не надо было — вершина прекрасно видна была с реки. Ермолай задержался только, чтобы полакомиться малиной. Спелые ягоды манили срывать их снова и снова. Как могло случиться, что его бесплотное тело, проходящее сквозь деревья, смогло поедать ягоды, он не понял. То ли малина была особая, то ли он на время пиршества частично обретал плоть.
Встретившийся олень посмотрел на него пугливо, однако поздоровался честь по чести. Но не удержался, спросил:
— В главной жизни ты человек, большой?
— Человек. Но не охотник, большерогий, тебе нет нужды меня бояться.
— В Хрисане никто никого не боится, большой. Страхи начинаются за её пределами.
— А ты бывал за пределами, большерогий?
Олень грустно ответил, что все они — лишь гости здесь. И посоветовал об этом не разговаривать. "Это печальная тема", — сказал он на прощанье и свернул в сторону. Склоны сопки, поросшие мелким кустарником, плавно поднимались вверх. Отдыхавший под кустом заяц приветственно поднял лапу, и Ермолай трижды мотнул огромной головой в ответ. На вершине обнаружилась ровная, вымощенная белым камнем площадка. От нее веяло пронзительным холодом, и он без всяких подсказок понял — ступить на неё означало смерть.
Он обошёл прямоугольник площадки, обнюхал её. Пахло металлом и лекарствами, как в больнице. А потом поднял глаза и осмотрел горизонт. Тот оказался неожиданно близким. Из таёжной чащи по кругу вокруг сопки вставала серая металлическая стена, ограничивая круг радиусом в полтора-два километра. Высотой стена была метров сто. Харламова заинтересовало, как же сквозь неё проникает река. И, едва он этим заинтересовался, как обнаружил, что плывёт по воздуху к интересующей его точке. Чем ближе он подплывал к стене, тем ниже опускался. "Ясно. Перелететь стену невозможно". Невозможно оказалось и поднырнуть под неё. Стена, как было видно сквозь прозрачную воду, уходила в дно. Течение возле стены останавливалось. Рыбы под водой тыкались в стену носами, а на земле у стены молча сидели обитатели леса: бурундуки, белки, дятлы, другие птахи. Здесь никто не пел и не приветствовал его, как будто не замечая.
— Почему ты отправила меня туда одного?
— Так ты лучше поймешь Хрисану.
Теперь он, кажется, понимал, отчего Ольга промолчала о своём приват-мире. Тот оставлял двойственное, но при этом явно печальное впечатление. Золотая клетка. Сказка внутри и непроницаемые стены вокруг. Да ещё та площадка… Да, такой мир очень у многих мог вызвать депрессию. И в то же время девушка в нём явно отдыхала и восстанавливала силы.
— Та площадка на сопке… Ею кто-нибудь пользуется?
— Я не знаю. На сопку я редко поднимаюсь. Брожу возле речки, с вороном беседую.
— Он там один?
— Даже если один, он всё равно каждый раз новый. Хрисана — мир перевоплощений. Все, кроме рыб, там пришельцы, вроде нас.
Юноше больше не хотелось задавать вопросы. Хрисана. Сказка, где никто никого не убивает и никто не боится, где звери умеют говорить, а бесплотный дух способен лакомиться малиной. Площадка смерти. Непроницаемая стена вокруг. Да и ещё обитатели — прохожие, то ли зашедшие передохнуть, то ли бегущие от себя самих. Нет, по нему, уж лучше Реденл с его монстрами или Гволн: оба мира, хоть и страшны, но куда более человечны.
— Каждый приват-мир отражает какую-либо грань реального мира, он всегда неполон, Ермолай. Ты остро чувствуешь эту неполноту, даже если не осознаешь, отчего это чужие приват-миры всегда неуютны…