Не сводя с меня глаз и ружья, он завел левую руку за спину и нащупал нижний край подъемной двери. Он резко дернул вниз, и дверь опустилась почти до самой земли. Мы остались внутри, за дверью. Теперь обе его руки, чистые, ухоженные, в белых манжетах, сжимали ружье.
– Я давно уже тебя жду, несколько дней. С прошлого четверга.
Я ничего не ответил.
– В четверг ко мне явились двое полицейских. Мне звонил Джордж Каспар. Жокей-клуб предупредил, что делу дадут ход. Адвокат мне сказал, что меня, видимо, лишат лицензии букмекера. Меня вообще отстранят от скачек и, возможно, посадят в тюрьму. И вот с четверга я тебя жду.
Его голос, как и прежде, сам по себе был угрозой: в нем слышались все жестокие законы городских джунглей.
– В лаборатории тоже побывала полиция. Мой брат лишится работы. Лишится карьеры. А ведь он пахал как проклятый!
– Ой, ну давайте все поплачем, – сказал я. – Вы оба пошли ва-банк. Вы проиграли. Что ж поделаешь.
Он сощурился, двойное дуло дернулось на пару дюймов – он напрягся всем телом.
– Я пришел, чтобы сделать то, что обещал.
Он пошел ва-банк и проиграл. Я тоже…
– Я все сидел и ждал в машине рядом с этим домом, – сказал он. – Я знал, что ты появишься, рано или поздно. Я знал, что ты появишься! Главное было дождаться. С четверга я почти все время сидел тут и ждал тебя. И вот сегодня вечером ты вернулся… с дружком. Но я ждал, когда ты будешь один… и продолжал ждать. И вот ты вернулся. Я знал, что в конце концов ты вернешься!
Я молчал.
– Я пришел сделать, что обещал. Отстрелить тебе руку.
Он помолчал.
– Ну, почему ты не умоляешь меня не делать этого? Встань на колени, черт тебя побери, встань и проси!
Я не ответил. И не шелохнулся.
Он коротко, безрадостно хохотнул:
– Это тебя тоже не остановило, да? Мои угрозы? Остановило, но ненадолго. А я думал, остановит. Я думал: ну не станет же человек рисковать тем, чтобы лишиться обеих рук! И ради чего? Ради того, чтобы меня сцапать. Ради такой ерунды! Да ты просто дурак, круглый дурак!
В целом я был с ним согласен. Кроме того, изнутри меня била дрожь, и я боялся, как бы он этого не заметил.
– А тебе хоть бы хны! – бросил он.
«Да он играет со мной! – думал я. – Конечно же, он понимает, как мне страшно. А кому не было бы смертельно страшно в таких обстоятельствах? Он нарочно заставляет меня попотеть… Хочет, чтобы я его умолял… А я не буду! Не буду!»
– Я пришел сюда, чтобы сделать это, – сказал он. – Я сидел тут целыми днями и все думал и думал об этом. Представлял, как ты будешь без рук… с двумя култышками… с пластиковыми крюками.
«Да чтоб ты сдох!» – подумал я.
– А сегодня, – продолжал он, – я начал думать о себе. Ну вот отстрелю я Сиду Холли правую руку – и что дальше?
Он уставился на меня еще пристальней:
– Ну допустим, себя потешу, расправлюсь с тобой, сделаю тебя настоящим калекой вместо полукалеки, как сейчас. Я отомщу… страшно, жестоко, замечательно отомщу. И что я получу в результате? Лет десять мне впаяют, наверно. За тяжкие телесные могут и пожизненное дать, если они достаточно серьезные. Обе руки… Пожалуй, это достаточно серьезно. И вот я сегодня сидел и целый день думал об этом. И каково мне придется в тюряге за то, что я отстрелил тебе вторую руку. Не кому-нибудь, а именно тебе. Лучше уж тебя убить. Об этом я тоже думал.
Я чуть встрепенулся: «Пожалуй, я не уверен, что предпочел бы умереть».
– И вот сегодня вечером, – сказал он, – после того, как ты вернулся на десять минут и уехал снова, я представил, как буду гнить за решеткой, год за годом, и жалеть о том, что мне не хватило ума оставить тебя в покое. И подумал, что, пожалуй, не стоит оно того… Провести много лет за решеткой всего лишь ради того, чтобы с тобой поквитаться… Не важно, с живым или с мертвым. И незадолго до того, как ты вернулся, я решил этого не делать, а просто заставить тебя поползать на коленях, умоляя меня не делать этого. Думаю, хоть так отомщу. А потом буду тебе это припоминать всю оставшуюся жизнь. И всем расскажу, как Сид Холли передо мной на коленках ползал. То-то смеху будет!
«Господи Исусе!» – подумал я.
– Я просто забыл, – сказал он, – что ты за человек. У тебя, черт тебя возьми, вообще нервов нет. Но нет, не стану я в тебя стрелять. Говорю же, не стоит оно того.
Он резко повернулся, наклонился, ухватил за край дверь гаража. Дернул вверх – дверь открылась.
Теплый дождик в темноте сверкал стайками серебристых рыбешек. В гараж потянуло прохладным, свежим воздухом.
Динсгейт немного постоял на пороге, сердито хмурясь, с ружьем наперевес. И наконец вернул мне то, что отобрал у меня тогда, на сеновале.