– Ну же! – резко бросила она. – Что ты хотел сказать?
– Ну, ты могла бы… э-э-э… удостовериться, что он принял все необходимые меры предосторожности перед тем, как провести Три-Нитро последний резвый галоп.
Я сделал паузу.
– Седло, там, проверил… ну, все такое.
– Что ты такое несешь? – сердито спросила Розмари. – Бога ради, говори толком! Хватит ходить вокруг да около.
– Немало скачек было проиграно из-за того, что лошадям на предварительной тренировке дали слишком большую нагрузку.
– Ну конечно! – раздраженно сказала Розмари. – Кто же этого не знает? Но Джордж такого ни за что не допустит!
– Ну а что, если седло утяжелили свинцом? Что, если устроить трехлетке резвый галоп с пятьюдесятью фунтами лишнего веса? А потом, несколько дней спустя, заставить выступить в ответственной скачке? Так ведь ничего не стоит перенапрячь сердце.
– Боже мой! – воскликнула Розмари. – Боже мой!
– Я не хочу сказать, что с Зингалу и Глинером произошло именно это или что-то вроде этого. Но отдаленная возможность имеется. И если дело именно в этом… тут должен быть замешан кто-то с конюшни.
Ее снова начало трясти.
– Ты должен продолжить расследование, – сказала она. – Пожалуйста, постарайся! Вот, я тебе денег привезла. – Она сунула руку в карман плаща и достала бежевый конвертик. – Тут наличные. Чек я тебе выписать не могу.
– Я их не заработал, – сказал я.
– Нет-нет, бери, бери!
Она очень настаивала, и в конце концов я сунул конвертик в карман, не открывая.
– Разреши мне поговорить с Джорджем, – сказал я.
– Нет. Джордж будет в ярости. Я сама… в смысле, я его предупрежу насчет последнего резвого галопа. Он думает, что я психичка, но, если я буду твердить об этом достаточно долго, он прислушается. – Она взглянула на часы и занервничала еще сильнее. – Все, мне надо ехать. Я сказала, что поеду погулять на Пустошь. Я этого раньше никогда не делала. Мне пора возвращаться, а то начнутся вопросы.
– Вопросы? У кого?
– У Джорджа, разумеется.
– Он что, в любую минуту знает, где ты?
Мы довольно быстро шагали обратно к церковным воротам. Розмари, казалось, готова была вот-вот пуститься бегом.
– Мы же все время разговариваем. Он спрашивает, где я была. Нет, он не подозрительный, это просто привычка. Мы же всегда вместе. Ну, ты же знаешь, что такое конюшня. Владельцы могут приехать в любое время. И Джордж предпочитает, чтобы я была дома.
Мы дошли до машин. Она неуверенно простилась, села в машину и умчалась в сторону дома. Чико, ожидавший меня в «скимитаре», заметил:
– Тихо тут, а? Небось даже привидения скучают!
Я сел в машину и бросил конвертик Розмари ему на колени.
– Пересчитай, – сказал я, заводя мотор. – Поглядим, много ли мы заработали.
Чико вскрыл конверт, достал плотную пачечку крупных купюр, послюнил пальцы.
– Ничего себе! – сказал он, закончив считать. – Совсем очумела.
– Она хочет, чтобы мы продолжали расследование.
– Тогда знаешь, что это за деньги, Сид? – сказал Чико, перелистывая пачку. – Это обязательства. Чтобы тебе неудобно было бросить расследование.
– Что ж, это сработало.
Часть доброхотного даяния Розмари мы потратили на то, чтобы заночевать в Ньюмаркете и побродить по барам. Чико общался с конюхами, я – с тренерами. Был вечер вторника, всюду было очень тихо. Я ничего интересного не узнал и выпил больше чем достаточно виски, Чико вернулся с икотой и практически больше ни с чем.
– Ты слышал про Инки Пула? – спросил он.
– Это песня такая?
– Нет, это рабочий жокей. А что такое рабочий жокей? Чико, сынок, рабочий жокей – это такой парень, который работает лошадь на галопе.
– Да ты пьян! – сказал я.
– Ничего подобного. Что такое рабочий жокей?
– То, что ты сказал. На скачках от него проку мало, зато он может хорошенько погонять лошадь дома.
– Инки Пул, – сказал Чико, – рабочий жокей Джорджа Каспара. Инки Пул работает Три-Нитро дома резвым галопом. Ты же просил узнать, кто проводит галоп Три-Нитро?
– Ну да, просил, – сказал я. – А ты ужрался.
– Инки Пул, Инки Пул! – твердил Чико.
– Ты с ним разговаривал?
– В жизни его не видел. Там были конюхи, они мне сказали. Рабочий жокей Джорджа Каспара – Инки Пул.
Вооружась биноклем, висящим на ремешке у меня на шее, я в половине восьмого утра поднялся на Уоррен-хилл, чтобы понаблюдать за утренней разминкой. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я был одной из таких унылых фигурок в свитерах и шерстяных шапочках, с тремя лошадьми, у которых надо вычистить и отбить денники, койкой в общежитии и промокшими насквозь бриджами, сохнущими на кухне. Отмерзшие пальцы, очередь в душевую, висящий в воздухе мат и невозможность побыть одному.