В шестнадцать лет меня это все устраивало: лошади же! Прекрасные, удивительные создания, реакции и инстинкты которых существовали в ином плане, чем человеческие, как вода и масло: они не смешивались даже при соприкосновении. Понимание их чувств и мыслей – все равно что приоткрытая дверь, иностранный язык, слышанный мимоходом и выученный лишь отчасти. Овладеть этим языком полностью невозможно: у тебя для этого не хватает ни слуха, ни обоняния, да и телепатия тоже не на высоте.
То чувство единения с лошадью, которое я иногда испытывал в разгар скачки, было их даром низшему существу. И возможно, моя страсть к победе была моим даром им. Стремление бежать первым у них врожденное: все, что было нужно, – это показать им, куда и когда бежать. Можно сказать, не погрешив против истины, что, как и большинство жокеев-стипль-чезников, я понуждал и побуждал лошадей вырваться за пределы здравого смысла.
Вид и запах лошадей на Пустоши был для меня все равно что морской ветер для моряка. Я упивался им и чувствовал себя счастливым.
Каждую цепочку лошадей сопровождал и выпасал бдительный тренер. Некоторые из них приезжали на машине, некоторые верхом, некоторые приходили пешком. Многие здоровались со мной. Судя по улыбкам, некоторые в самом деле рады были меня видеть. Некоторые, из тех, кто не торопился, останавливались поболтать.
– Сид! – воскликнул один из тренеров, на чьих лошадях я выступал в гладких скачках до того, как мой вес догнал наконец мой рост. – Сид, тыщу лет тебя здесь не видно было!
– Тем хуже для меня, – улыбнулся я.
– Может, поездишь на моих? В следующий раз, как будешь здесь, созвонись со мной, мы это устроим.
– Ты серьезно?
– Ну а то как же! Если хочешь, конечно.
– Да я бы с удовольствием.
– Ладно. Это было бы здорово. Ты уж не забудь!
Он развернулся, замахал руками и заорал на парня, который заслужил его неодобрение тем, что растекся по седлу парализованной медузой.
– Твою мать, как у тебя лошадь соберется, если ты сам собраться не можешь?
Парень сел как следует – его хватило секунд на двадцать. «Да, – подумал я, – мальчик далеко пойдет – прямо с местной станции».
Утром по средам всегда проводят резвые галопы, и на Пустоши, как обычно, паслось множество заинтересованных наблюдателей: владельцы, журналисты, разные букмекерские жучки. Повсюду, как дополнительные глаза, торчали бинокли, писались заметки личными секретными шифрами. Утро выдалось холодным, зато новый сезон только начинал разогреваться. Вокруг царило общее ощущение целеустремленности, деловитая суета. Конный спорт разминал мышцы, играл мускулами. Здесь, под высоким саффолкским небосводом, кружили деньги, доходы и налоговые поступления. И я по-прежнему был частью этой суеты, хотя и не в прежнем качестве. Да, Дженни была права: в офисе я бы сдох.
– Доброе утро, Сид.
Я обернулся. Джордж Каспар, верхом на лошади, не сводил глаз с дальней цепочки всадников, шагающей вдоль края Пустоши со стороны его конюшни на Бери-роуд.
– Доброе утро, Джордж.
– Ты здесь остановился?
– На пару дней.
– Что ж ты нам-то не сказал? У нас свободная кровать всегда найдется. Ты позвони Розмари.
Он по-прежнему провожал взглядом всадников. Это приглашение было всего лишь жестом вежливости – он не рассчитывал, что я его приму. Я подумал, что Розмари упала бы в обморок, если бы услышала.
– И Три-Нитро тоже там? – спросил я.
– Ага. Шестой от начала.
Он окинул взглядом заинтересованных зрителей:
– Ты Тревора Динсгейта нигде не видел? Он сказал, что утром приедет сюда из Лондона. Собирался выехать пораньше.
Я покачал головой:
– Нет, не видел.
– Там, в цепочке, две его лошади. Он хотел посмотреть их в работе. – Джордж пожал плечами. – Что ж, если опоздает, то все пропустит.
Я улыбнулся про себя. Иные тренеры нарочно вывели бы лошадей попозже, дожидаясь приезда владельца, – но только не Джордж. Владельцы выстраивались в очередь, ожидая его милостей и комментариев, и Тревор Динсгейт, при всем своем могуществе, был всего лишь одним из многих. Я поднял бинокль и стал смотреть. Цепочка в сорок голов приблизилась к нам и стала заворачивать, ожидая своей очереди делать галоп в гору. Та конюшня, что шла перед лошадьми Джорджа, уже почти закончила, конюшня Джорджа была следующей.
У парня на Три-Нитро был красный шарф, завязанный поверх воротника оливково-зеленой куртки. Я опустил бинокль и принялся разглядывать его, пока он поворачивал. Все прочие смотрели на его лошадь с таким же любопытством, как и я. Ладный гнедой жеребчик, рослый, с крепкими плечами и широкой грудной клеткой; но на вид ничего такого особенного, чтобы прямо в глаза бросалось, что вот он, нынешний фаворит «Гиней» и дерби. Как говорится, если не знать, нипочем не скажешь.