– Сжалься! Меня ждет девушка в Уэмбли!
Он взглянул на часы и залпом допил свое пиво:
– Все, Сид, пока, а то я опоздаю! Она не любит, когда я потный.
Он ухмыльнулся и убежал. Я не спеша допил виски и пошел домой.
Побродил по квартире. Сменил аккумуляторы. Поел кукурузных хлопьев. Достал племенные книги и нашел там лошадей, принадлежащих синдикатам. Лошади демонстрировали самые непредсказуемые результаты: то проигрывали при хороших шансах, то выигрывали при плохих. Все признаки постоянного и искусного мухлежа. Я зевнул. Обычное дело.
Я еще немного поболтался по квартире: мне не сиделось на месте и отчаянно недоставало покоя, который обычно я испытывал у себя дома, когда оставался один. Я разделся, влез в халат, отстегнул руку. Сел было смотреть телевизор, но никак не мог сосредоточиться. Выключил телевизор.
Я обычно снимаю руку уже после того, как надену халат, – тогда мне не приходится смотреть на тот огрызок, который висит у меня ниже левого локтя. Нет, я уже смирился с этой мыслью, но к виду собственной культи так и не привык, хотя она выглядит довольно аккуратно, совсем не так ужасно, как выглядела искалеченная кисть. Разумеется, испытывать отвращение к собственной руке довольно глупо, но я ничего не могу поделать. Я старался никому ее не показывать, кроме протезиста, – даже Чико. Я ее стыдился, хотя и это совершенно не логично. Человеку, у которого руки-ноги целы, никогда не понять этого дурацкого стыда, я и сам этого не понимал до того дня вскоре после первоначальной травмы, когда я побагровел до ушей только потому, что мне пришлось кого-то просить нарезать мне еду. После этого я не раз предпочитал скорее остаться голодным, чем просить. Когда у меня появилась электронная рука и мне больше никого ни о чем просить не приходилось, это стало буквально спасением.
Кроме того, новая рука означала возвращение к статусу нормального человека. Никто больше не относился ко мне как к идиоту, не смотрел на меня с жалостью, от которой меня корежило раньше. Никто не старался быть снисходительным, не помалкивал, чтобы не сболтнуть лишнего. Дни, когда я был калекой, теперь представлялись мне невыносимым кошмаром. Я не раз с благодарностью вспоминал того мерзавца, который меня от этого освободил.
С одной рукой я был самодостаточным человеком.
А совсем без рук…
«О господи! – подумал я. – Не думай об этом!» «Нет ни хорошего, ни плохого, это размышление делает все таковым». Ага, конечно, Гамлету бы мои проблемы.
Я как-то пережил эту ночь, и следующее утро, и полдня, но часов в шесть вечера сдался, сел в машину и поехал в Эйнсфорд.
«Если Дженни здесь, – подумал я, въезжая на задний объезд и беззвучно останавливаясь во дворе напротив кухонной двери, – я просто развернусь и уеду обратно в Лондон. А так я хотя бы убил часть времени на дорогу». Но меня никто не встретил. Я вошел через черный ход, за которым начинался длинный коридор, ведущий вглубь дома.
Чарлз в одиночестве сидел в малой гостиной, которую он звал «кают-компанией», и разбирал свою любимую коллекцию рыболовных мушек.
Он поднял глаза. Не удивился. Не стал суетиться и рассыпаться в приветствиях. Хотя раньше я никогда не приезжал сюда без приглашения.
– Привет, – сказал он.
– Привет.
Я стоял, он смотрел на меня и ждал.
– Мне не хотелось быть одному, – объяснил я.
Он сощурился, разглядывая сухую мушку.
– Вещи с собой?
Я кивнул.
Он указал на поднос с напитками:
– Угощайся. А мне розового джина налей, пожалуйста. Лед на кухне.
Я принес ему коктейль, налил себе, сел в кресло.
– Готов все рассказать? – спросил он.
– Нет.
Он улыбнулся:
– Ну что, тогда поужинаем и сыграем в шахматы?
Мы поели, сыграли две партии. Первую он выиграл без труда и сказал мне, чтобы я был внимательней. Вторая партия тянулась полтора часа и закончилась вничью.
– Так-то лучше! – подытожил Чарлз.
Душевное равновесие, которое я никак не мог обрести у себя дома, в обществе Чарлза мало-помалу возвращалось ко мне, однако я и понимал, что дело скорее в том, что с Чарлзом легко и что его просторный старинный дом как будто пребывает вне времени, чем в том, что моя внутренняя травма начала исцеляться. Как бы то ни было, ночью я крепко проспал несколько часов подряд, впервые за несколько дней.
За завтраком мы обсуждали предстоящий день. Сам Чарлз собирался на стипль-чез в Тоустере, в сорока пяти минутах езды на север. Чарлз был там распорядителем – почетная должность, которая ему очень нравилась. Я рассказал ему о Джоне Викинге и о гонках воздушных шаров, а также о визитах к людям на букву «М» и о «Старине для всех», а он улыбался с той знакомой смесью удовлетворения и радости, как будто бы я – его собственное творение, которое оправдывает все ожидания. Это же он изначально натолкнул меня на мысль сделаться сыщиком. И каждый раз, как у меня что-то получалось, Чарлз принимал это на свой счет.