Он был ошеломлен:
– Да вы шутите!
– Не шучу.
– Так. Ладно. Тогда, пожалуй, лучше вас не купать. И в любом случае, раз мы снизились, вряд ли нас унесет на юг дальше Бичи-Хеда. Может быть, дальше к востоку…
Он сделал паузу и недоверчиво взглянул на мою левую руку:
– Посадка будет жесткая. Топливо остыло на высоте… на холодном топливе горелка работает хуже. Чтобы разогреть воздух и обеспечить более мягкое приземление, нужно время…
На мягкое приземление нужно время… слишком много времени.
– Давайте выиграем гонку, – сказал я.
Он просиял.
– Давайте! – решительно сказал он. – Что это за городок там, впереди?
Я сверился с картой:
– Истборн.
Он взглянул на часы:
– Пять минут…
Бросил взгляд на альтиметр, на Истборн, над которым мы стремительно снижались.
– Две тысячи футов… Малость рискованно, как бы в крыши не врезаться. Тут, внизу, ветер слабоват. Но если включить горелку, мы можем не успеть сесть вовремя… Нет, не буду включать.
«Тысяча футов в минуту – это одиннадцать-двенадцать миль в час…» – прикинул я. Вообще-то, я за много лет не раз врезался в землю на скорости вдвое большей… правда, не в плетеной корзинке и не там, где из земли растут кирпичные стены.
Нас несло вбок над городком, под ногами мелькали крыши. Снижение было стремительным.
– Три минуты, – бросил он.
Впереди снова обнаружилось море: оно окаймляло дальний конец городка, и в какой-то момент показалось, что именно туда-то мы и сядем. Однако Джон Викинг все рассчитал.
– Держитесь, – сказал он. – Посадка!
Он сильно дернул за красную веревку, ведущую наверх, к шару. Где-то вверху клапан, выпускающий наружу горячий воздух, раскрылся полностью, шар потерял подъемную силу, и окраина Истборна ринулась нам навстречу.
Мы зацепили коньки серых шиферных крыш, наискосок пересекли шоссе и лужайку и грохнулись на широкую забетонированную набережную в двадцати ярдах от полосы прибоя.
– Не выходить! Не выходить! – заорал Викинг. Корзина накренилась набок и поволоклась по бетону следом за полусдувшейся грудой шелка. – Без нашего веса он может улететь дальше!
Совет был излишним: я все равно застрял среди баллонов. Корзина еще несколько раз качнулась и подпрыгнула вместе со мной, Джон Викинг выругался, сильнее дернул за красную веревку и наконец выпустил достаточно воздуха, чтобы шар остановился.
Он посмотрел на часы, и его голубые глаза торжествующе вспыхнули.
– Успели! Пять двадцать девять! Вот это всем гонкам гонка! Лучшая гонка в моей жизни. А что вы делаете в следующую субботу?
В Эйнсфорд я вернулся поездом. На это ушла целая вечность. Чарлз подобрал меня на вокзале в Оксфорде незадолго до полуночи.
– Ты участвовал в гонках воздушных шаров… – повторял он, словно не веря своим ушам. – И как, понравилось?
– Очень!
– А машина твоя так и осталась в Хайлейн-парке?
– Ничего, пусть постоит до завтра. – я зевнул. – Кстати, у Николаса Эйша теперь есть имя. Его зовут Норрис Эббот. Инициалы те же, вот олух-то!
– Ты сообщишь в полицию?
– Сперва попробуем его отыскать.
Он взглянул на меня искоса:
– Вечером приехала Дженни, уже после того, как ты позвонил.
– Только не это!
– Я не знал, что она приедет.
Что ж, я ему поверил. Я надеялся, что она ляжет спать до того, как мы приедем, – но она не ложилась. Она сидела на золотистом парчовом диванчике в гостиной, и вид у нее был воинственный.
– Мне не нравится, что ты так сюда зачастил! – заявила она.
Моя очаровательная супруга всегда умела ткнуть в больное место.
– Сиду здесь всегда рады, – сдержанно заметил Чарлз.
– Брошенному мужу следует иметь гордость, а не подлизываться к бывшему тестю, который мирится с этим только потому, что жалеет его!
– Да ты ревнуешь? – удивился я.
Она вскочила. Я еще не видел, чтобы она так злилась.
– Да как ты смеешь! – воскликнула она. – Он всегда на твоей стороне! Он думает, ты весь такой замечательный! Он просто не знает тебя, как знаю я, – он не понимает, что ты просто упрямый прохиндей, что ты гадкий, что ты вечно считаешь себя правым!
– Я спать пошел, – сказал я.
– И трус еще вдобавок! – выпалила она. – Не любишь, когда тебе правду в глаза говорят, сразу сбегаешь!
– Спокойной ночи, Чарлз, – сказал я. – Спокойной ночи, Дженни. Приятных тебе снов, радость моя.
– Да ты! Ты!.. Сид, я тебя ненавижу!
Я спокойно вышел из гостиной и поднялся наверх, в спальню, которую привык считать своей, – я всегда ночевал тут, когда останавливался в Эйнсфорде.
«Тебе незачем меня ненавидеть, Дженни, – уныло подумал я. – Я сам себя ненавижу».