Одиночество почти всегда успокаивало и освобождало меня – но не в этот раз. Мои демоны устремились следом за мной. Цена гордости… и плата за безопасность. «Если бы ты не требовал от себя так много, – сказал как-то раз Чарлз, – тебе жилось бы куда легче». Но на самом деле это не имело смысла. Ты такой, какой ты есть. Или, по крайней мере, ты такой, какой ты есть, пока кто-то не пришел и не сломал тебя.
В Ньюмаркете говорят, что если на Пустоши чихнешь, на ипподроме услышат. Новости о том, что я присутствовал при вскрытии Глинера, должны были дойти до Джорджа Каспара в тот же день. И Тревор Динсгейт об этом наверняка узнает – не может не узнать.
«Я все еще могу исчезнуть, – думал я. – Еще не поздно». Отправиться путешествовать. Бродить у других морей, под иными небесами. Можно исчезнуть и залечь на дно. Убраться подальше от ужаса, который он мне внушал. Еще не поздно… сбежать.
Я уехал с побережья и, будто во сне, покатил в Кембридж. Переночевал в шикарном отеле «Герб университета», а утром отправился в фармацевтическую лабораторию Тирсона. Я спросил – и увидел – мистера Ливингстона, дедушку лет шестидесяти, седенького и сухощавого. Разговаривая, он постоянно жевал губами. Кен Армидейл сказал, что он только выглядит как засушенный старый кузнечик – ум у него цепкий, как обезьяна.
– Мистер Холли, да? – сказал Ливингстон, пожимая мне руку в вестибюле у входа. – Мистер Армидейл мне звонил и объяснил, что вам требуется. Думаю, я смогу вам помочь, да-да, смогу. Идемте, идемте сюда, пожалуйста.
Он засеменил впереди, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что я не отстал. Похоже, предосторожность была не лишней и тут все время кто-нибудь терялся: здание представляло собой лабиринт стеклянных коридоров, в которых лаборатории хаотично чередовались с садиками.
– Ну, оно просто постепенно расширялось, – ответил Ливингстон, когда я отметил это. – Но мы уже пришли.
Он провел меня в большую лабораторию со стеклянными стенами: с одной стороны виднелся коридор, с другой – садик, а с третьей – еще одна лаборатория.
– Это у нас экспериментальный отдел, – объяснил Ливингстон, указывая на оба помещения разом. – Большинство лабораторий просто производят вакцины для коммерческого использования, а тут мы пытаемся изобрести что-нибудь новенькое.
– Или воскресить что-нибудь старенькое? – спросил я.
Ливингстон пристально взглянул на меня:
– Нет, конечно! Я надеюсь, вы явились затем, чтобы получить информацию, а не затем, чтобы обвинять нас в безалаберности.
– Простите, пожалуйста! – поспешно извинился я. – Вы совершенно правы.
– То-то же. Ну, я вас слушаю.
– Э-э-э… Хм… Каким образом лошади-продуценты, которых вы использовали в сороковые годы, заразились свиной краснухой?
– Ага! – сказал он. – Сразу берем быка за рога. Коротко и по делу. Мы ведь публиковали статью на эту тему, верно? Конечно, это было еще до того, как я сюда пришел. Но я про это слышал. Да… Что ж, такое возможно. Возможно. Это действительно случилось. Хотя не должно было случиться. Чистая безалаберность, да. Не выношу безалаберности. Просто не выношу.
«Оно и к лучшему», – подумал я. При его роде занятий безалаберность может оказаться фатальной.
– Что вы знаете о производстве сыворотки от краснухи? – спросил он.
– Все, что я знаю, уместится на ногте.
– Ага, – сказал он. – Значит, буду объяснять как ребенку. Это вас устроит?
– Вполне, – ответил я.
Он снова бросил на меня пристальный взгляд – на этот раз в его глазах мелькнула усмешка.
– Вы берете живые возбудители краснухи и вводите их лошади. Вы все правильно понимаете? Я говорю о прошлом, когда еще использовали лошадей. Лошадей мы не используем с начала пятидесятых: ни мы, ни «Берроуз веллком», ни «Байер» в Германии. Речь о прошлом, понимаете?
– Понимаю, – сказал я.
– Организм лошади начинает вырабатывать антитела для борьбы с возбудителем, но заболевание у лошади не развивается, потому что это болезнь свиней, а не лошадей.
– Это и ребенок бы понял, – заверил я.
– Хорошо. Так вот, иногда стандартный штамм краснухи слабеет, и, чтобы сделать его снова заразным, мы пропускаем его через голубей.
– Голубей? – переспросил я очень вежливо.
Он вскинул брови:
– Это стандартная практика. Ослабленный штамм пропускают через голубей, чтобы вернуть ему вирулентность.