«О нет!» – подумал я.
Он решительно прошагал по коридору и отворил дверь той лаборатории, где мы находились. И заглянул в дверь, не заходя внутрь.
– Доброе утро, мистер Ливингстон, – сказал он. – Вы моих слайдов нигде не видели?
Голос был почти тот же самый: самоуверенный, резковатый. Манчестерский выговор чувствовался куда сильнее. Я спрятал за спину левую руку, мысленно умоляя его уйти.
– Нет, – сказал мистер Ливингстон, явно довольный его приходом. – Послушайте, Барри, можно вас на…
Мы с Ливингстоном стояли у лабораторного стола, на котором громоздились пустые стеклянные колбы и ряд штативов. Я развернулся влево, по-прежнему пряча руку, и неуклюже, правой рукой, опрокинул штатив и пару колб.
Ничего особо не разбил, зато шуму наделал. Ливингстон пожевал губами удивленно и раздосадованно и поднял раскатившиеся колбы. Я схватил штатив. Металлический, тяжелый… пойдет.
И развернулся к двери.
Дверь затворялась. В коридоре виднелась удаляющаяся спина Барри Шеммока и развевающиеся полы белого халата.
Я судорожно выдохнул через нос и аккуратно поставил штатив на место в конце ряда.
– Ушел, – сказал мистер Ливингстон. – Ну что ж поделаешь.
Я поехал назад в Ньюмаркет, в Институт конских болезней, к Кену Армидейлу.
По дороге я думал, как быстро говорливый мистер Ливингстон расскажет Барри Шеммоку о приезде человека по фамилии Холли, который имеет большой интерес к свиным заболеваниям у лошадей.
Меня подташнивало, слабо, но непрерывно.
– Его сделали устойчивым ко всем стандартным антибиотикам, – сказал Кен. – Чистая работенка.
– Что вы имеете в виду?
– Ну, если бы на него действовал любой антибиотик, всегда существовал бы риск, что затемпературившей лошади его вколют сразу же и она так и не заболеет.
Я вздохнул:
– А как можно сделать микроб устойчивым к антибиотикам?
– Скармливать ему крохотные дозы антибиотика, пока не разовьется иммунитет.
– А это сложно технически, да?
– Да, весьма.
– Вы когда-нибудь слышали о Барри Шеммоке?
Он нахмурился:
– Кажется, нет…
Трусливый внутренний голос настойчиво советовал мне немедленно заткнуться, бежать, лететь, спасаться… в Австралию, в пустыню…
– У вас есть кассетный магнитофон? – спросил я.
– Да, я его использую, чтобы делать заметки во время операций.
Он сходил за магнитофоном, принес, поставил его на стол и зарядил чистой кассетой.
– Можете говорить, – сказал он. – Микрофон встроенный.
– Вы тоже останьтесь и послушайте, – попросил я. – Мне нужен… свидетель.
Он смерил меня пристальным взглядом:
– Вы выглядите таким напряженным… Опасная у вас работенка, как я погляжу.
– Бывает, что да.
Я включил магнитофон, для начала назвал свое имя, место, дату записи. А потом снова выключил и остался сидеть, глядя на пальцы, которыми нажимал кнопки.
– В чем дело, Сид? – спросил Кен.
Я посмотрел на него и отвел взгляд:
– Ни в чем.
«Надо, – подумал я. – Я должен это сделать, без этого никак. Иначе я никогда не стану снова цельным».
Если уж приходится выбирать – а мне казалось, что выбирать придется, – то я выберу целостность личности, чего бы это ни стоило. Наверное, я сумею справиться с физическим страхом. Наверное, я сумею справиться с чем угодно, что бы ни случилось с моим телом, – даже с беспомощностью. Чего я точно не вынесу – и теперь я видел это совершенно отчетливо, – так это презрения к себе.
Я нажал кнопки «Пуск» и «Запись» и безвозвратно нарушил слово, которое дал Тревору Динсгейту.
Глава 16
Во время обеда я позвонил Чико и рассказал ему то, что мне стало известно о лошадях Розмари.
– В общем и целом, – сказал я, – у этих четырех лошадей появились проблемы с сердцем из-за того, что их заразили свиной болезнью. Там еще куча сложной информации о том, как именно это сделали, но об этом пусть уж у распорядителей голова болит.
– Свиной болезнью?! – изумленно переспросил Чико.
– Ну да. У крутого букмекера Тревора Динсгейта есть братишка, который работает в лаборатории, где делают вакцины для людей: от оспы, от дифтерии и так далее. И они вдвоем придумали план, как впрыскивать свиную заразу фаворитам скачек.
– Фавориты в результате проигрывали, – сказал Чико, – а букмекер собирал урожай.
– Верно, – подтвердил я.
Я чувствовал себя очень странно, излагая замысел Тревора Динсгейта простыми, обыденными словами и говоря о нем так, словно это одно из наших обычных расследований.
– А как ты узнал? – спросил Чико.
– У Генри Трейса пал Глинер, на вскрытии обнаружили свиную болезнь. А когда я поехал в лабораторию вакцин, то увидел человека по фамилии Шеммок, который занимается необычными мутациями, и вспомнил, что Шеммок – настоящая фамилия Тревора Динсгейта. А Тревор Динсгейт – большой друг Джорджа Каспара… А все пострадавшие лошади, насколько это известно, стояли на конюшне Джорджа Каспара.