Рука Джона с молотком и правда на секунду застыла.
- Пэт, угомонись, - попросила Элен чуть резче чем хотела.
Джон решительно поднял руку с молоточком.
- Может тогда лучше не стучать? - Прозвучал у них за спиной насмешливый, скрипучий голос. Семейство Хасперов синхронно вздрогнуло и резко повернулось на голос. Внизу перед лестницей стояла старуха. Они не слышали ни шагов по гравию, ни скрипа калитки. Старуха словно материализовалась из воздуха.
Она была невысокой худой, одетая в цветастое платье, сшитое, казалось, из лоскутов ситца и сатина разных эпох. Поверх — соломенная шляпа с обломанными полями, из-под которой неряшливо во все стороны торчали рыжевато-пепельные пряди, местами спутанные в мелкие, тугие колтуны. На соломе её шляпы ползало два ярких полосатых шмеля.
В первые секунды Джону показалось что старухе лет девяносто, а то и все сто. Её кожа на лице и руках была испещрена коричневыми пятнами и изрезана не просто морщинами, а глубокими трещинами, как высохшая глиняная почва. И ещё ему почудилось что её тень на земле как будто дрожит и извивается. Но пока старуха медленно, не ступая, а словно скользя по ступенькам, поднималась на крыльцо, она словно молодела. Морщины разглаживались, сутулые костлявые плечи распрямлялись, тело наливалось плотностью и упругостью. И на крыльце перед ними уже стояла бодрая, крепенькая пожилая женщина лет пятидесяти с небольшим, с румянцем на скулах. На лице на смуглой коже у неё имелось несколько крупных родинок. Её глаза — тёмно-карие, почти чёрные — странно блестели и даже сверкали, словно в их глубине плавали крошечные частицы слюды, отражая свет под неестественными углами. Пальцы её длинных, узких рук были украшены множеством простых, но странных колец: из сплющенной меди, из чёрного дерева, одно — и вовсе из скрученной рыбьей кости.
Джон вздохнул про себя и посетовал на свои 38 лет, видимо сидеть целый день за рулем и пялиться на дорогу дается ему уже не так легко как в молодости. Он настолько вымотался, что всякая ерунда мерещится. Он вернул молоточек на место и официально произнес:
- Простите, мэм, нас за вторжение.
Старуха с неприличным, почти голодным интересом разглядывала своих гостей. Её взгляд скользнул по лицу Джона, задержался на его рыжих волосах, перешёл на Элен, оценивающе окинул Патрицию, и снова вернулся к Джону. Она снова и снова оглядывала его лицо и волосы словно любовалась.
- Вторжение? — переспросила она, и её голос теперь звучал мелодично и звучно, но с лёгкой хрипотцой, как у заядлой курильщицы. - Ну что вы, мистер, никакого вторжения. Мы всегда рады гостям. Особенно таким... ярким. - Её взгляд снова метнулся к волосам Джона.
Она шагнула вперед и вдруг взяла Элен за руки, пристально вглядываясь в её глаза. Длинные сухие пальцы старухи Элен ощутила холодными и шершавыми, будто сделанными из деревянной замороженной коры.
- Ты боишься пустых домов, милая. Но это не страшно, не страшно. Тем более твоё сердце бьется за двоих.
Озадаченная Элен не нашлась что ответить. А старуха уже приблизилась к Патриции и погладила её по голове.
- Это не твой цвет, дитя, не твой. Твой темный, лесной.
Она потрогала сережку в виде лилии, кулончик-анкх на цепочке и скользнула пальцами по красной веревочке с монеткой.
- Талисман на удачу. Хорошая мысль, но веревочка нужна другая, потолще, из конского волоса.
Патриция, смущенная и отчасти напуганная тем, что незнакомка так точно угадала сакральный смысл её монетки, сделала шаг назад, отодвигаясь за свою мать. Старуха тут же оставила её в покое и вернулась к Джону. Она беззастенчиво протянула обе руки к его голове и принялась трогать и поглаживать его волосы.
- Большой огонь в тебе, мистер, - с удовольствием проговорила она. - Много огня. Много.
Джон, с внутренней дрожью, которую списал на брезгливость, отодвинулся. И подумал с усмешкой что все эти деревенские старики и старухи живущие на отшибе всегда слегка чокнутые. Кашлянув, он начал всё с тем же вежливым официозом:
- Дело в том что мы...
- Заблудились?
- Да, мэм.
Она улыбнулась, обнажив ровные, удивительно белые для её возраста зубы. Но в уголках губ Джон заметил застывшие мельчайшие белые крошки — похожие то ли на сахарную пудру, то ли на высохшую глину.
- Не-еет, вы как раз там где нужно. В правильном месте. Я укажу вам путь, не волнуйтесь. А пока проходите, проходите в дом.
- Нет, мэм, что вы?! Мы не хотим вас обременять своим присутствием. Понимаете мы сбились с дороги и сотового покрытия здесь нет. А нам нужно на шоссе номер 17. Мне один парнишка в Стоун-Гэп объяснял как выехать, да видимо я что-то напутал. И вместо шоссе 17 мы приехали к вам.
- Я покажу путь, покажу. Всё расскажу. А пока прошу в дом.
- Э-э... мэм...
- Ну что ты "размэмкался". Меня зовут Вересса Сайдинг, матушка Вересса. А тебя?
Джон вздохнул, словно покоряясь неизбежному.
- Джон. Джон Хаспер. Это моя жена Элен и дочь Патриция.
- Ну вот и славно, вот и славно. Всё расскажу тебе, Джон Хаспер, про твою дорогу, всё расскажу. Но не могу же я таких милых людей не угостить цветочным чаем и славным вишневым пирогом. Мои пироги знамениты по всему Хайленд-Каунти. И даже из соседнего Огаста-Каунти за ними приезжают. Ягоды-то с моих деревьев, особенные, сросшиеся, как близнецы. Двойная сладость, двойная удача. Проходите в дом.
Она проскользнула между Джоном и Элен, обдав их запахом мёда, сладкой, тяжёлой пыльцы и тёплого воска и открыла дверь. Джон глянул на жену и та в ответ чуть пожала плечами. Но её рука непроизвольно потянулась взяться за основание шеи — старый нервный жест, который Джон не видел у неё уже очень давно.