Отправляясь сегодня утром к Зайцеву, они предположили, что мирской решил продаться за идиотскую удачу в делах. Но Артемон с порога объяснил, что его ребенок повидался с покойной маменькой и теперь находится в состоянии тихого желания сдохнуть, а Евдокия на этой почве издергалась. Артемоша просил не за себя, а за жену и дочку. Так их прямо и назвал «дочка», «жена».
– Боятся они, – повторил Ростя, глядя, как сигарета, описав лихую дугу, гаснет в луже с неразличимым шипением. Бензиновая пленка покачнулась, сместила отражение «газели» и пожелтевшие щепки бычков. Все семь, длинные, выкуренные наполовину, перекочевали в лужу из Ростиной пачки.
– Зажигалку дай сюда. Студента сразу видно по полету. То карандаш у меня упрешь, то…
– Жадина вы, Афанасий Макарыч. Нет чтобы поделиться с камрадом по несчастью. Последнюю рубаху там отдать!
– Может, тебе еще последние трусы пожертвовать? Сирота казанская!
– А кто ж еще-то! Кстати, анекдот знаешь? Мирской, правда. Заходит мужик в бар, а за стойкой стоит голая блондинка, бокалы протирает…
Анекдотец оказался ударным. И рассказывал его Ростя хорошо, старательно делал вид, что все у него в порядке. А то, что он – как только Ирку-Бархат найдут – реально станет сиротой, так это чепуха, выеденного яйца не стоящая.
– А если он не придет? – Ростя морщился, словно десну себе прокусил или палец порезал.
– Куда он денется под ученичеством? По трилистнику, когда ученик подписывается, то обязуется защищать мастера. Вассальная клятва. Помнишь, Гунька Севастьяныча собой закрывал?
– Меня не было тогда, я уже ушел… – отмахнулся Ростик. – То есть, если он Дуську от опасности не прикроет, ему кабздец?
– А если она его на осознанную гибель отправит, то аналогично, ничего хорошего.
– Там по-любому… – Ростя обернулся на знакомый визг подъездной двери. – Идет!
Зайцев упрямо пер к собственной тачке, якобы в упор не замечая дожидавшуюся его «газель». Гордые мы какие, ну-ну! Через минуту выяснилось, что не гордые, а предусмотрительные. Артемон, за которым отрядили Соню, объяснил:
– Женя с балкона смотрит. Не надо было резко…
Евдокия взвыла на весь двор, кратко и несчастно, словно ее Тему в столыпинский вагон запихивали. Фоня таких криков за свои жизни наслушался. Непривычно лишь, что «Женя» – это их Дуська. Ну и еще тот факт, что напротив сейчас сидит незадавшийся борец с нечистью. Это, конечно, не пленный фриц, но слегка похоже. Фоня, отправив девиц к Савве, сунулся в артемоновскую тачку и там уже не стал себе отказывать в удовольствии: забрал у мирского не только принесенную папку, но и мобилу, отключил ее к лешему.
– Не положено! – И головой помотал, чтобы понятнее было.
По дороге они косились на пластиковую папочку, разве что воздух не нюхали. Аргумент на каждого реагирует по-своему. Примерно как с алкоголем: одни с пары рюмок в хандру катятся, другие в звонкий треп, а третьи сразу мордой в фуршет. А есть такие, кому те сто граммов – что слону дробина. Вот Фоня, видимо, из последних: он, честно говоря, вообще ничего не чувствовал.
Место Старый присмотрел хорошее: в здании универсама, безуспешно перелицованного в супермаркет. То ли арендатор разорился, то ли конкурент сгубил. Фонька краем уха слышал, что один Спутник, еще купеческого происхождения, прибрал к рукам целую сеть таких захудалых магазинчиков. И у Конторы в этой коммерции есть немаленький интерес.
Пока шли по пустой парковке к служебным дверям, Фоня дважды останавливался, папочку поудобнее перехватывал. У Артемона реакция хорошая оказалась – разворачивался так, чтобы прыгнуть было можно. Хоть на гранату, хоть на амбразуру. Аргументу такое геройство без надобности.
Помещение большое, бестолковое. Они сделали аварийный отход в высоченном окне, где теперь вместо стекла оставалась одна иллюзия – крепкая, надежная, непробиваемая. Над головой трепетали просроченные вывески: «сок», «товары для новорожденных», «бытовая химия». Словно названия улиц в разрушенном городе. Красиво, но не безопасно.
Он глянул на них прицельно, как в окна мирского дома, где требовалась безотлагательная помощь. Крайняя табличка – «крупа, макароны» – начала раскачиваться сильнее, бликовать белым стеклопластиком. Потом выгнулась, как парус, и сразу обмякла, повисла тряпичными лохмотьями, буквы сморщились, попрятались внутри складок.
– Работаем уже? – Ростя подошел поближе, поинтересовался шепотом.