– А потом я проснулась, а никого не было. А я решила, что это мама приходила, посмотреть, как я теперь живу. Или мама Ира… А пуговицы до этого оторванные были, я тебе говорила, а ты говорила, что попозже пришьешь. А потом стали вот такие. И я подумала, что это она… что это такая тайна… Она же мне обещала!
Опять явились те четверо, принесли с собой в квартиру разных запахов. От Красавчика слегка воняло псиной, от Мирской – слишком сильно духами, от Малыша… Сразу видно – весь день сегодня работал, пропитался чужим счастьем и отчаянием, надеждами и тоской. А еще тем прогорклым воздухом, который висит над центром Москвы, подобно пару над отчаянно кипящей кастрюлей. Цирля чихнула, начала выщипывать из левого крыла остро торчащее перо. Увлеклась, не стала принюхиваться к Студентке. Что с недавно перелинявшей взять? Там молодостью пахнет, ожиданием чуда. Это никаким парфюмом и табаком не перешибешь. Тем более что Студентка некурящая. Бережет внешность и легкие. А нервы не бережет, дергается от фраз Старого – колючих, сухих, но, кажется, справедливых.
– Думаешь, Озерная не догадается, откуда у этих пуговиц ноги растут? Почему я про них только сейчас услышал?
– Так вы в Витебске были, там роуминг зверский, она вам дозвониться не могла!
– Афанасий! У меня твои рыцарские порывы уже вот где сидят! Я не тебя спрашивал, а…
– Савва Севастьянович, мне жаль, что так получилось. Я, видимо, действовала на автопилоте. Блузка лежала на тумбочке, мешала осматр… обыскивать, я ее перевесила. А когда клала на место, то машинально поправила пуговицы.
– Чего ж ты тогда генеральную уборку у Озерной не устроила, если вот так машинально?
– Извините.
– Толку теперь от твоих извинений. Афанасий! Ты мне скажи, что там с корнями и прочей ботвой? Где вторая партия вещей?
– Мы с Дуськой на сегодня договаривались, я после обеда заскочить хотел…
– Успешно заскочил, я так понимаю?
– Вы же сами знаете, что нет…
– Ты не поверишь, я даже знаю, почему… Опять у тебя все пошло псу под хвост!
– А с хвостом тогда, кстати, забойно вышло. Фонь, ты Дуську на мобильник не снимал? Я бы посмотрел!
– Рость, а толку снимать, раз мирская техника ведьмовство не фиксирует?
– Оно и к лучшему. Так что у тебя, Фоня, с аргументами? Нашел, чего искал?
– Сав-Стьяныч, если бы я нашел, то не сидел бы тут, как кум на поминках, верите?
– Верю. С января месяца аргумент найти не можем!
– Если он в природе существует, этот аргумент. Вы, Сав-Стьяныч, меня, конечно, извините, но на кой шут нам искать черную кошку в темной комнате, если этой кошки там отродясь не бывало?
– Логично, кстати.
– Афанасий Макарович, я согласна! При всем моем отношении к вашей организации, кажется, что смысла в дальнейших поисках…
– Да была там эта кошка, Афанасий! В смысле – был у Ирины аргумент, и причем не один. Я тебе не мальчик, чтобы налево-направо на камнях клясться, поэтому так скажу. А ты можешь верить или не верить. К остальным это тоже относится, мадам и месье.
– Вот спасибо-то большое. Я, наверное, без камней обойдусь, поверю на слово.
– А что, Сонечка, у вас с собой опять камушки имеются? Что на этот раз? Снова рубин?
– Ну вы же, Афанасий Макарович, с собой «зиг-зауэр» носите?
– Попробую объяснить. Как минимум двое из вас хорошо помнят реалии восемнадцатого года и значение слова «реквизировать». А барышни, я предположу, читали «Двенадцать стульев» и помнят, по какой причине мадам Петухова спрятала свои цацки в стуле.
– Я кино смотрела, не помню, в чем там дело…
– Чтобы при обыске не нашли и не конфисковали в пользу Совнаркома.
– Я бы попросила!
– Вот только без политики! Савва Севастьяныч, вы продолжайте, пожалуйста!
– Я так понимаю, что вопрос об экспроприации частной собственности всем более-менее знаком. Так вот, после шестьсот тридцать третьего года примерно в таком же ключе решался вопрос о темных аргументах.
– Сколько же у вас темных аргументов имелось, Савва Севастьянович?
– А до подписания Контрибуции эти инструменты были под запретом или легальны?
– А что было с теми, кто их добровольно не сдавал?
– Рость, ты… Ты бы сам их зажилил, правда?
– И много народу аргументы прятало, как та теща бриллианты в стул?
– На все вопросы, к сожалению, ответить не смогу. До Контрибуции запрещенных инструментов у нас не было. Работать можно было чем угодно, где угодно и над кем угодно. Впоследствии за отказ от сдачи подобного имущества стала полагаться смертная Казнь через сожжение. Полагается она и сейчас. Сонечка, это, кстати, вам на заметку: могли бы тогда мадам Собакину не ребенком шантажировать, а просто левыми заработками. У нее темных закладок было много. Про меня самого: пришлось сдать половину всех имеющихся аргументов и практически все артефакты. Об их рабочей стоимости говорить не стану, а что касается материальной… Ну представьте, что особняк у меня реквизировали, а флигель для прислуги оставили.