Вдруг тёплые, шершавые и родные до боли руки обхватили его за шею. Татьяна Семёновна прижала к себе голову Вадима и поцеловала в макушку. Он обнял тётю в ответ.
— Плохо мне, тётя Таня.
— Я вижу. Я вижу, родной мой.
— Не удержался я сегодня, поцеловал её. Сам не знаю, как вышло. Знаю, права не имею. А не удержался. Люблю я её. Внутри всё переворачивается, как вижу её. А не вижу — ещё хуже.
— Первый раз, говоришь, поцеловал? А я думала… Так в чём тогда дело? Я смотрю, детки к Вике тянутся, да и она к ним. На тебя таким хорошим взглядом смотрит. Я же думала, что у вас всё слажено, а тут вон как…
Вадим выпрямился, сдёрнул с себя шарф и снял куртку.
— Вот скажи мне, умудрённая жизнью женщина, имею я право на Вику такую обузу вешать?
— Обузу? А что ты, сынок, обузой считаешь? Уж не детей ли своих?
— Нет, что ты! Какая же они мне обуза⁈ Да я люблю их больше жизни! Я не это имел в виду. Они обуза не для меня, а для Вики.
— Это она тебе сказала?
— Нет.
— А с чего ты тогда взял, что дети для Вики — обуза? Или сам придумал — сам страдаешь?
— Тётя, ну как ты не понимаешь? У меня не один ребёнок, а трое! Трое!
— И что с того? Где один, там и трое, и пятеро. Какая разница, сколько детей? Меня Иван Ильич с вами четырьмя взял, да своих двое. Шестерых вырастили. И ничего. Он вас хоть словом или делом обидел, обделил кого или меня чем когда попрекнул?
— Нет.
— Заканчивал бы ты, Вадим, канитель разводить. Ты ж никогда ни перед какими трудностями не робел. Шаг навстречу сделай, своей Вике. А уж ответит ли она взаимностью — другой вопрос. Чего страдать да себя изводить. Жизнь одна. Не попробуешь — после жалеть будешь. Жизнь нужно не страдать, а жить. — Татьяна Семеновна тяжело вздохнула. — Таню свою ты же не любил. Уважал, заботился, берёг, но не любил. А Таня женщина умная была и тебя всем сердцем любила. Это я точно знаю. Может, и ушла потому, как знала и хотела, чтобы ты эту самую любовь изведал. И не смотри на меня так. А Викторию свою ты любишь. Да как ещё любишь! Не глупи, признайся ей. Ничего страшного в этом нет. Это жизнь, просто жизнь. Бери её в свои руки, без думок и гадалок. Я завтра уезжаю… А ты дай мне слово, что духом соберёшься и поговоришь с ней. — Татьяна Семёновна взглянула на племянника, которого считала таким же сыном, как и всех остальных своих детей, как только она и могла. Строго и в то же время с любовью. — Не слышу, — твёрдо сказала она. — Мне что, мужу телеграфировать, что я из-за твоего упрямства задержаться должна. Так он же бросит живность и приедет.
Вадим знал — тётя может остаться, а Иван Ильич может, оставив все дела, приехать. И поэтому спорить не стал, а лишь согласно кивнул.
— Ты мне не кивай, ты словом молви.
— Я тебе обещаю — с Викой поговорю.
— Нет. Что значит «поговорю»⁈ Ты ей скажешь, что любишь её.
— Именно так я ей и скажу.
— Когда?
— Мама, не мучай ты меня, — вырвалось у Вадима, до этого никогда её так не называвший. Увидев на глазах женщины, которую он любил всем сердцем и душой, слёзы, Вадим растерялся. Татьяна Семёновна закрыла лицо руками и опустилась в кресло, стоящее рядом. — Не плачь, пожалуйста, родная моя! Не плачь, мамочка! Признаюсь я Вике, и даже больше того. Я сделаю ей предложение. А там будь что будет.
Татьяна Семёновна плакала, а Вадим, обхватив её ноги, сидел на полу, спрятав голову в коленях женщины. Вдруг тётя постучала его по спине. Он поднял голову — тётя, утирая руками слёзы, смотрела в сторону. Вадим, повернувшись в том же направлении, увидел три пары испуганных глаз.
— Вы почему не спите, дети?
— А почему бабушка плачет? — спросила за всех Катя.
— Так это я от радости, Катюша.
— Что завтра от нас уезжаешь? — спросил в свою очередь Лаврик.
— Да что ты, миленький⁈ Я просто рада, что вы у меня есть. И я вас очень люблю!
— Всех? — продолжал голосом следователя НКВД Лаврентий.
— Всех, мой хороший.
Дети не выдержали и, подбежав к сидящим, попытались обнять отца и бабушку одновременно. Это получилось только у Кати и Артёма, а Лаврик, недолго думая, пролез между отцом и бабушкой, взгромоздился ей на колени и затих.
Глава 13
Вадим посадил тётю на поезд и поехал на службу. До работы он доехал быстро, не простояв ни минуты в пробках.
— Проводил? — спросил попавшийся навстречу Орлов.
— Проводил.
— Вадим, у тебя что-то случилось?
— Случилось, но давно. И говорить сейчас об этом я не хочу. Всё спокойно?
Николай кивнул и отправился по своим делам, на ходу отправляя очередное смс Ирине.
Вадим, оказавшись за рабочим столом, достал папку с документами: предстояли очередные учения. Повертел её в руках и отложил в сторону.
После того, как он вчера, первый раз в жизни увидел тётю Таню плачущей, долго вспоминал детство и жизнь в её доме. После пожара, при котором погибли родители, она взяла их с сестрой к себе. Вроде бы и подвига в этом никакого не было, а всё же был. Она, имея на руках двоих детей, растившая их без мужа, взяла ещё двух, не отдав в детский дом. А четверых растить одной ох как непросто. Это Абрамов знал не понаслышке. Через год в их доме появился Иван Ильич, а с ним — двое его детей. Как она справлялась — одному богу известно да ей. И это была семья. Семья не на словах. Хотя… почему «была». Она есть и сейчас. Только разбросало их по разным сторонам. Одна его родная сестра Алёнка осталась с тётей. Да нет, не с тётей, а с матерью. С мамой. Именно мамой, как он назвал её вчера, первый раз в жизни. Он и сам не мог себе объяснить, почему он не называл её так раньше. Все дети называли, а он — нет. Дурак.
Телефонный звонок отвлёк Вадима от воспоминаний, и он с головой погрузился в служебные дела. Их было настолько много, и они так часто накрывали его с головой, словно полноводная река, что за их выполнением Абрамов не заметил прихода весны. Увидев цветущие одуванчики, был изрядно удивлён и словно проснулся.
— Весна пришла, — известил он Орлова в столовой за обедом.
— Да ты что? — нарочито удивился друг. — Скажи, пожалуйста, заметил. Абрамов, лето не сегодня-завтра начнётся. Да-а-а, — протянул Николай и, отставив стакан с компотом в сторону, с состраданием взглянул на лучшего друга. — Ну, если всё-таки обратил на это внимание, значит, не всё так плохо, как я думал.
— Орлов, ты это о чём сейчас?
— О тебе всё, о тебе.
— Что, всё так плохо?
— Да не то слово. Ты когда по коридору будешь идти, на подчинённых своих обрати внимание.
— А что с ними не так?
— Так они у тебя стали как те хамелеоны: при твоём появлении меняют окрас и сливаются с местностью.
— Почему?
— Дык, по всей вероятности, не хочется ни сердечного приступа, ни расстрела на месте.
— Коля, я же серьёзно спрашиваю.
— А с чего ты взял, что я шучу? На последних учениях тебя сам, — Орлов показал на потолок, — садистом назвал.