- А разве нет?
- На безрыбье и рак рыба,- многозначительно хмыкнула Вербицкая.
И, видимо, желая выговориться, Марина продолжила:
- Он когда в армию уходил, я как дура на проводах ревела. Письма ему писала. А Франц пытался отвечать. Он ведь, если честно, своим корявым почерком на бумаге двух слов связать не мог. Письма писать- это же не матом крыть. А тут еще Сашка Говорков- он с Французовым в одной части служил- в отпуск приехал да по пьяне и давай перед парнями хвастаться, как они там в самоходы в соседнюю деревню бегают, к девкам да за самогоном. А Франц у них- главный самоходчик, и поэтому он и на губе уже два раза сидел, и в отпуск его за это не отпускают. В общем, узнала я, как Женька там развлекался и подумала, а какого хрена я ему верность хранить буду? А тут еще и Жорик ко мне клинья подбивал, а я из себя недотрогу строила. Так что не стала я Французовой, а стала Хвостовой. Вот и весь лямур...
Мы немного помолчали, глядя, как старшеклассники- парень с девушкой- в бальных нарядных костюмах исполняют вальс и румбу. Потом им на смену вышло с полдюжины мальчи-ков лет десяти-двенадцати. Под баян учителя музыки они не очень-то слажено затянули какую-то народную песню. Разглядывая пацанов, я умилялся их непосредственности, поскольку один из них умудрялся во время исполнения песни почесывать спину, а двое других так и не догадались вынуть руки из карманов брюк.
Тут стоявший рядом с нами Радик довольно громко шепнул: "Чего это Генка один вернулся? Он же обещал девчонок привезти".
Мы с Маринкой оглянулись на этот его шепот и увидели в дверях улыбающегося Севастьянова. Он помахал нам рукой, а затем сделал шаг в сторону. И мы увидели, что из-за его широкой спины медленно выплывает Петька Севрюгин, все такой же круглый и розовощекий, как и двадцать лет назад. Конечно же наш классный Колобок за этот долгий срок повзрослел, научился носить модные галстуки и солидные костюмы, приобрел, судя по всему, заметную лысину, но улыбка у него все равно оставалась прежняя: наивная- пренаивная, как у бравого солдата Швейка.
Генка не стал пробираться к нам через ряды сидящих выпускников, а, размахивая руками, пытался с помощью знаков нам что-то объяснить. Мы дружно закивали головами, хотя лично я ничего не понял. Тем более, что Вербицкая отвлекла меня новой репликой.
- Смотри-ка, легок на помине...- произнесла она.
- Кто?- спросил я.
- Да Франц же. У дверей вон стоит.
Я поглядел туда, ожидая увидеть могучую фигуру бывшего борца, но ничего подобного там не обнаружил.
- Да где?- переспросил я.
- Ну ты слепой, ёлы- палы!- заключила Вербицкая.- С ним сейчас Генка за руку поздоровался и разговаривает.
- Это- Франц?- изумленно произнес я.
Мариночка поглядела на меня, как на больного, и, видимо, из жалости ничего не ответила.
Да-а-а, пресловутого Франца без ее подсказки я бы ни за что не узнал. Я видел перед собой невысокого худощавого мужчину, одетого в старенькую кожаную куртку. Ну как есть типичный водитель микроавтобуса или легковой машины.
- Он шофером что ли работает?- спросил я.
- Ну да,- подтвердила Вербицкая,- на молокозаводе. "Москвичок" у него с будочкой. Иногда я его нанимаю товары подвезти.
- Ну ты тут, крутая дама. Всем мужикам даешь заработать,- шутливо заметил я.
- Не без этого,- скромно и без тени шутки ответила Маринка.
"Как же так получилось? - думал я. - Почему двадцать лет назад Женька казался мне грозным и сильным, а сейчас я вижу перед собой такое обыденное и совсем не страшное существо?"
Приглядевшись, я начинал соглашаться с Вербицкой. Действительно, если не обращать внимание на некоторую общую потертость, на морщины, на седину и другие отметины времени, в облике этого мужичка можно было распознать легендарного Франца. У него остались все тот же прищур карих глаз и та же кисленькая улыбка тонких губ. И здесь до меня дошло. А ведь я его просто давным - давно не видел. Когда Женька после окончания восьмого класса ушел из школы, я только -только закончил шестой класс. И, конечно же, для меня тринадцатилетнего пацана шестнадцатилетний Французов, борец-легковес, казался крепким парнем. Потом я встречал его редко, в основном, когда он на своей "Яве" рассекал по пыльным улочкам Реченска, катая визжащих от восторга и страха девушек и Маринку Вербицкую, кстати, в том числе. А в ту осень, когда я пошел в девятый, Женьку забрали в армию. Тогда я был шпингалетом всего-то в метр шестьдесят. На физкультуре меня ставили пятым с конца. А вот к концу школы я изрядно вытянулся- аж до ста семидесяти шести сантиметров- и уже занимал среди восемнадцати парней нашего класса почетное шестое место по росту. Да, именно тогда я неожиданно обнаружил, что смотрю сверху вниз не только на мать, но и на отца. А бедный Франц все это время тянул армейскую лямку. Потом я уехал в областной центр поступать в институт и в Реченске бывал крайне редко. Женьку я в эти свои приезды не встречал. Потом у меня умер отец, я перевез мать к себе и больше на свою малую родину не приезжал. Следовательно, я не встречался с Французовым больше двадцати лет. Теперь мне стало понятно, почему я не сразу узнал его. Ведь в моей памяти он как бы так и остался более сильным и высоким, чем я. А на самом деле, когда я рос, он оставался таким же невысоким, но я-то об этом не знал.
В этот момент симпатичная директорша объявила об окончании торжественной части, и бывшие выпускники, громко сдвигая скамейки, потянулись через узкую дверку из спортзала. У выхода образовалась пробка, но никто особо на впереди идущих не напирал, твердо зная, что накрытые в кабинетах застолья их все равно дождутся.