— Ну же, говори.
— А я не знаю, что сказать! Ты действительно чего-то от меня хочешь? — посмотрела я, наконец, ему в глаза.
— Как ты сама думаешь?
— Я не хочу думать, я хочу знать! — но, не дав ему произнести и звука, я взмахнула рукой: — А! Впрочем, разве можно было когда-либо что-либо от тебя узнать? Твои слова — это хуже моих домыслов, они сбивают, вводят в заблуждение.
— В какое заблуждение я ввожу тебя сейчас?! В какое могу ввести? Ты всё обо мне уже знаешь! Об Асме, о детях!
Каким же Набиль умел выглядеть искренним и открытым! И никогда не понять, всерьёз это или ради достижения своих целей.
— Я даже могу поверить, что ты хочешь... хочешь возобновить то, что между нами было, — сказала я, — но надолго ли? Неужели ты сам за собой не замечаешь, что хочешь чего-либо только тогда, когда оно не даётся? И теряешь интерес, стоит получить желаемое.
— Это не так.
— А как?
— Разве ты не была моей? Разве я не получил тебя? — он хотел провести по моей щеке ладонью, но я увернулась. Лицо Набиля стало пасмурным.
— Когда я была твоей — ты относился ко мне, как к вещи, которая лежит на своём месте и не нуждается во внимании, любви и заботе!
— Ты не можешь глядя мне в глаза говорить, что я не любил тебя!
— Любил, но как-то по-своему. Поверхностно. Мне не хватило глубины. Не надо этой пошлой ухмылки! — осекла я его, явно намеревавшегося сделать эротический вброс, чтобы сбить меня с мыслей. — Я говорю о глубине в душе, когда чувствуют до самого основания, до сердца. Когда не могут поделить его на двух, трёх женщин!
— Асму я никогда и не любил!
— Это ты говоришь мне! А ей ты так говорил?
Набиль нахмурился и замолчал. Я хмыкнула:
— Что и требовалось доказать. Ты всем говоришь, что любишь...
Наш спор был прерван плачем Сан Саныча. Немедленно прекратив пререкания, я пошла к ребёнку. К тому, кого мне только и оставалось любить.
Спустя два дня мы перебрались в квартиру. Я бы выбрала скромнее, с одной спальней, чтобы меньше тратить, но, догадываясь, что Набиль захочет останавливаться у нас и проводить с нами время, не могла дать ему такие карты в руки — единственную кровать! Он уже сейчас не торопился улетать, а мне не хватало бессовестности указать на дверь и выгнать его. Он примчался и буквально спас нас, оплатил жильё, еду, все расходы. Велел заказать абсолютно всё, что мне нужно для комфорта и удобства в быту. Кое-что в арендованной квартире было, но я не нашла миксера, мерного стаканчика, градусника, детской ванночки, достаточно мягкого полотенца, прихватки и ещё сотни мелочей, к которым я привыкла за время жизни с Сашей. Там моя жизнь была устаканившейся и обсутроенной, а теперь — начинай сначала!
И всё же, я не могла быть неблагодарной и, вопреки обиде и злости — весьма подутихшим за прошедшие месяцы — старалась вести себя вежливо. Не подпускать Набиля к сыну тоже было бы странным, и я стала наблюдать, как он, сначала робко, потом всё смелее подходил к нему, разглядывал его, бормотал что-то на арабском, заигрывая и улыбаясь, если Саша замечал его и смотрел в его сторону.
— Я ему уже нравлюсь! — самоуверенно заявил Набиль в один из таких моментов. Я подошла к ним и поглядела на сынишку. Тот, как и все новорожденные, ни на чём не концентрировался, водил туда-сюда глазёнками и шевелил ручками и ножками.
— С чего ты взял?
— Он не плачет.
— Он и до этого не плакал.
— Но если бы подошёл неприятный, плохой человек, он бы заплакал! — Набиль покосился на меня так, что я поняла: это расшифровка для меня.
— Приятный или неприятный, а ты — его отец, он чувствует своего, вот и не пугается.
— А ты? — многозначительно остановился на мне горячий взгляд.
— Что — я?
— Ты своего не чувствуешь?
— Не начинай, пожалуйста.
Я складывала с сушки выстиранные вещи, поэтому вернулась к своему занятию, образовывая аккуратные стопочки. Набиль недавно вышел из душа, из-за чего расхаживал по дому в одних шелковистых брюках пижамы. Он всегда был в хорошей форме и сохранял её до сих пор, он занимался своим телом, работал над ним и любил покрасоваться. Сейчас, однако, я не могла распознать, просто по привычке он ходит полураздетым или пытается привлечь моё внимание? Я старалась не смотреть в его сторону. Для меня одно близкое присутствие оголённого мужчины смахивало на измену Саше. Старшему — Александру Дмитриевичу.
— Как тебе имя "Умар"?
— Что? — вышла я из раздумий.
— Умар — тебе нравится это имя?
Соображая, я быстро вывела итог, к чему подобный вопрос.
— У него уже есть имя. Его зовут Александр. И никак иначе.