— Мне показалось или… у вас с отцом как-то… напряжённо всё?
— Не показалось, — мы ехали с этого самого первого ужина-знакомства, Саша был за рулём, поэтому смотрел не на меня, а на дорогу. — Это лет пятнадцать назад началось, когда я университет закончил. Он мне сразу должность нашёл, пристроил, а я… увлёкся как-то изучением того, что в мире вокруг происходит, и стал прозревать. Ну, знаешь, про Будду легенда рассказывает, что он вышел из дворца, в котором его отец держал подальше от всех проблем и бед, увидел, как живут люди, и всё переосмыслил. Со мной что-то подобное случилось. Увидел, как живут люди, и задумался — а что не так-то? Страна богатая, большая, и мой отец — миллионер, владелец нефтяных вышек. Умнее других он, что ли? Хитрее? Или беспринципнее? Он в конце восьмидесятых, когда я мелким ещё был, трудился на советском заводе, ничем не отличался от других. Потом начался развал, пришли лихие девяностые. Его судьба свела с Ходором, они начали активно присваивать национальное имущество через идиотскую приватизацию, которая изначально была организована так, что поровну между населением ничего бы не распределилось, акции сливались своим по договорённости, через взятки, кумовство. Отцу и перепало, потому что оказался в нужное время и в нужном месте, и лизнул, кому надо. Лет через десять, когда Мишаню поприжали, он едва увильнул — перебежал, как говорится, на новую правильную сторону. Сумел сохранить всё и не присесть на срок. И я когда это всё в голове уложил, так налетел на него страшно! С претензиями. Типа, какое право ты имел? Это не твоё, нельзя было воровать. Он на меня начал орать, что я — сопляк, ничего не понимающий и неблагодарный, хотя должен в ноги кланяться за то, что у меня столько всего есть благодаря его стараниям. Ну и я, молодой и горячий, послал его к чёрту, сказал, что не надо мне нечестно заработанного, у страны отобранного. Записался на службу по контракту и умотал в Сирию. Оставил ему записку, что если он о стране не думает, то я ей служить буду. За его грехи.
— Это… лихой поступок был, — растерялась я, что сказать в такой ситуации. Ведь отказаться от богатства и возможностей, чтобы начать рисковать жизнью — это что-то невероятное!
— Ну, ты уже могла понять, что я временами бываю отбитый, — засмеялся Саша, — наглости своей и безумию, прозываемому иногда отвагой, я как раз и обязан отцу. Именно его деньги с детства вселяли в меня уверенность, вседозволенность. Вот я и позволил себе всё, что хотел…
— Но… ты всё-таки теперь работаешь вместе с ним? Передумал?
— Так вышло. Я бы не передумал, но отхватил ранение при боевых действиях. Меня парализованного привезли, не прошло и года. А я ж, улетая, не только родителей поставил перед фактом, но и девушку свою. И вот, вернулся такой вот, немощный, а она меня не бросила, представляешь? Хотя никто не обещал, что я поднимусь на ноги, год почти ходила со мной сидеть. У меня, честно сказать, любви к ней особой не было, но, когда она так поступила, я понял, что не могу её оставить, что сволочью буду, если не женюсь. Вот и предложил жениться, как только поправился более-менее. Здоровье ещё не позволяло вернуться в строй, а обеспечивать семью-то как-то надо, дочка уже на подходе образовалась, не на шее же у отца сидеть и просить на всё? Я и согласился на офисную работёнку у него. И пить я, кстати, начал, не после развода, а тогда, когда думал, что ходить уже не буду.
Мне стоило узнать об этом раньше, когда впервые увидела его в музее, несущим ахинею и всё, что приходило на ум.
— Твоя бывшая жена… достойная женщина.
— Так самое смешное! — он действительно посмеялся. — Она мне потом призналась, что пока меня не было, уже и разлюбить меня успела, а тут вдруг привозят инвалида. А мы ж не расстались перед прощанием, поругались, но точки над i не поставили. И она подумала, как бессовестно будет бросить человека в таком состоянии, люди назовут её дрянью. Вот она и ходила за мной ухаживать не из любви, а из чувства долга и жалости.
— Выходит, вы женились без любви?
— Получается, что так. Но, стоит отдать нам должное, для людей без любви мы очень дружно и без претензий друг к другу прожили, пока не осточертели один другому окончательно, — Саша покосился на меня, — поэтому я понимаю, когда ты говоришь, что лучше подождать, прежде чем вступать в брак. Я знаю, о чём ты думаешь.
— Прости меня…
— Тебе не за что извиняться. Я и сам не хочу второй раз на те же грабли.
Каждый день приносил всё больше поводов для того, чтобы уважать Сашу. Он был максимально открытым и честным, бесстрашным и бескорыстным, отзывчивым и готовым помочь в беде буквально любому. И в одну из ночей, когда жила у него уже недели три, мы всё-таки оказались в одной постели, он стал целовать меня и не смог остановиться, пока не раздел и не занялся со мной любовью. А я и не пыталась его остановить.