– Немедленно собери бусины, Амина, – бросает резко дочери, не обращая внимания на ее слезы, а затем подлетает ко мне, грубо впивается пальцами в предплечье, причиняя физическую боль, и толкает к выходу. – А ты немедленно идешь на кухню и приготовишь всё к чаю. Ты невестка этого дома! Будь добра выполнять свои обязанности, раз материнские исполнить не можешь! И натяни на лицо улыбку!
Мне будто отвесили хлесткую пощечину.
Когда он сказал, что берет себе вторую жену, которая родит ему сына, мне казалось, большего унижения и представить себе сложно. Но он находит, чем меня удивить.
Не доверяет словам дочери. Обвиняет ее так же, как это сделала его мать. Даже не разбирается, поверив чужим наветам.
А меня отправляет прислуживать его сватам. Родственникам его второй жены. Улыбаться им, наливать чай и делать вид, что всё в порядке. Тихо-молча глотать слезы и обиду, не показывать, что внутри я на самом деле умираю.
Глава 3
– Чай не горячий, – фыркает мать Инжу, Салима Ильдаровна.
Полноватая, в длинном платье, закрывающем кисти рук и икры, она поправляет платок одной рукой, когда он съезжает набок, второй протягивает мне пиалу с недопитым чаем с таким недовольным видом, словно я ей туда плюнула.
Раньше она хорошо относилась ко мне, никогда не третировала и даже одобряла нашу дружбу с Инжу в школе, так как мои родители были уважаемыми и состоятельными людьми в нашем городе.
Сейчас же передо мной сидит стервозная мать моей соперницы, которая всем видом показывает, что я никчемная и нерадивая невестка. Даже не стесняется сделать мне следом еще одно замечание вслух, когда я, сжав зубы, забираю у нее из рук чашку.
– Нерасторопная первая жена у Саида, Гюзель, – цокает она и кривит губы. – Вот моя Инжу – послушная дочь, которая всё по дому делать умеет. Станет тебе отличной помощницей и любимой невесткой, Гюзель.
Она уж слишком сильно старается угодить новой сватье, постоянно называет ее по имени, будто смакует его. Я не удивлена, так как семья Хасановых хоть и ворочает большими деньгами, но уважением в городе не пользуется.
х старший сын, поговаривают, взял силой дочь высокопоставленного чиновника из Москвы, и сел в тюрьму, так что долгое время они вообще были не рукопожатными. И то, что происходит сегодня, никак не укладывается в моей голове.
Видимо, Гюзель Фатиховна так сильно ненавидит меня, что готова даже сесть за один стол с теми, кого раньше называла не иначе, как вторым сортом. И мать Инжу сразу чувствует болевую точку и давит на нее, пытаясь втереться к моей свекрови в доверие.
– И не говори, Салима, – фыркает Гюзель Фатиховна и режет меня темным взглядом. – Мало того, что девку родила, так теперь бесплодной стала. Еще неизвестно, от чего. Вон, у Дамировых старшая дочка гуляла по молодости, семью порочила, а теперь ей тридцать, никак забеременеть не может.
Я стоически терплю эти скрытые за, казалось бы, простыми разговорами оскорбления, но ни у кого нет сомнений в том, что это намек на то, что я не смогла родить Саиду сына, потому что ему неверна. Он был моим первым и единственным мужчиной, но я молчу, гашу в себе гнев и ярость, напоминаю, что делаю это для дочери, которая заперта наверху.
Свекровь устроила настоящую истерику с картинным обмороком и больным сердцем, да так натурально отыграла роль безутешной оскорбленной женщины, что на ее плач сбежались все сыновья и муж.
Гюзель Фатиховна редко использовала козырь здоровья и своего самочувствия, поэтому никто и не заподозрил, что она лжет и притворяется. Кроме меня и Оли, которая видит ее насквозь.
Вот только Саиду этого не объяснишь, да и слушать он мне не стал. Запер Амину с детьми и Асией в детской и запретил мне приближаться к комнате, пока я не успокою его мать. Та как-то умело убедила всех, что ей горько, что у нас такая не дружная семья, а я отказываюсь помогать ей с гостями.
Уж не знаю, как, но Саид, до этого считавший, что мне этом празднике жизни не место, кивнул и схватил меня грубо за локоть и практически спустил с лестницы вниз, в сторону кухни.
– Пока мать не будет довольна, домой не пойдешь! – рявкнул он, кивая на стол.
– Как же Амина? – простонала я тихо, не в силах говорить громче.
Меня буквально колотило от осознания того, что я стала заложницей в этом доме и буквально служанкой на побегушках у свекрови. Будь я решительнее, как Оле, дала бы всем им жесткий отпор, не побоялась бы скандала и криков, устроила бы разнос семье и Саиду при гостях. Но я, чувствуя отвращение к себе и своей слабости, опустила взгляд, пряча от мужа свои слезы, и медленно кивнула.