И Гюзель Фатиховна, судя по всему, придерживается того же мнения.
– Мы могли бы поговорить с глазу на глаз? Нам… – небольшая заминка с ее стороны, – нужно встретиться.
– Не думаю, что нам есть, о чем говорить, – упрямо говорю я, так как в душе до сих пор живет обида и гнев за все те унижения, что мне пришлось пережить.
– Прошу тебя, это… важно.
Прикрываю ненадолго глаза и киваю, хотя она этого не видит.
– Я зайду к вам в палату, как освобожусь, – даю ей понять, что я недалеко.
Если бы Гюзель Фатиховна наехала на меня, я бы и слушать ее не стала, но голос ее звучит как-то потерянно, с нотками отчаяния и горечи.
Возникает мысль, что она хочет о чем-то меня попросить, но мама была не права, посчитав, что я собираюсь сдавать кровь для бывшей свекрови.
Глава 40
Свекровь в палате оказывается одна.
Внутрь я вхожу с какой-то опаской, будто там меня поджидает настоящая гюрза, но пересиливаю себя и подхожу к женщине поближе, к самой койке.
Выглядит она исхудавшей, изможденной и на вид больной. Впрочем, другие в больнице и не лежат. По-человечески мне ее, конечно, жаль, но и жертвовать собой ради нее я не буду.
– Считаешь, я заслужила? – спрашивает она вдруг неожиданно, вызывая у меня удивление.
В ее глазах я впервые не вижу ненависти, скорее, какую-то горечь и досаду. Но никак не раскаяние, что меня не особо поражает. Она такая, какая есть, и вряд ли уже изменится, даже несмотря на внешние обстоятельства, которые многих ставят на колени.
– А что вы хотите от меня услышать? Что я буду злорадствовать? Нет. Мне жаль, что так вышло, болезней никому не пожелаешь.
Я пожимаю плечами и присаживаюсь на единственный стульчик у ее койки. Палата, судя по всему, у нее одноместная, так что никто нашему разговору тет-а-тет не помешает.
Она молчит, но внимательно изучает мое лицо, но при этом никакого удивления на ее лице нет.
– Мне Бану звонила, – говорит она после нескольких минут тишины.
– Я догадалась.
– Давно знаешь?
– Что вы моя мать? Только что узнала.
– Не вижу радости на твоем лице, – морщится она, хотя и сама не пылает какими-то нежными чувствами ко мне.
– А должна кидаться к вам на шею и кричать, как долго я вас ждала? – фыркаю, а сама сжимаю ладони в кулаки.
Пусть я уже много месяцев знаю, что мои родители мне не родные, а всё равно оказываюсь не готова встретиться лицом к лицу с той, кто меня родила.
– Это, скорее, я должна спрашивать, почему вы не удивлены после звонка Бану, – киваю я, чувствуя себя так, будто по мне каток проехался. – Так что задам вам встречный вопрос. Как давно вы сами знаете, что я ваша дочь? И откуда?
Не знаю, что ожидала от нее услышать, но никак не того, что она выдаст.
– Всегда, – равнодушно пожимает она плечами, даже не подозревая, какой болезненный стон я сдерживаю.
– Тогда почему…
Я веду пальцами в воздухе, не зная, как объяснить ей то, что у меня на душе, но не показать, как сильно она меня ранит. Это не та женщина, которой я могу продемонстрировать свою боль. Она не поймет, только сделает мне больнее, испытав при этом удовольствие.
Я не обманываюсь ее состоянием и понимаю, что такие на колени не встают и прощения не просят. Слишком гордая она женщина, что не добавляет мне спокойствия. Еще более потерянной только ощущаю себя.
– Я изначально была против того, чтобы Саид на тебе женился, – признается она, хотя я и без этого знаю ее отношение к нашему браку. – Каждый раз, когда смотрю на тебя, чувствую стыд, и за это же тебя ненавижу. Моя плоть и кровь, воспитанная ненавистной мне женщиной, я постоянно вижу ее в тебе, хоть это и невозможно генетически. Ты переняла от нее больше, чем мне бы того хотелось. И я всегда боялась, что рано или поздно Бану откроет рот и расскажет тебе правду. И тогда вся моя тщательно выстроенная жизнь превратилась бы в ад.
Она честна со мной, и я вижу, что не врет. Но легче мне от этого не становится.
Мне ее не понять, ведь я не представляю, чтобы я ненавидела свою Амину. Она ведь моя звездочка, без которой я не представляю своей жизни.
Выходит, что я не нужна ни одной из своих матерей, чувствую себя всеми брошенной и несчастной, но тщательно скрываю свои чувства от этой женщины. Она не оценит. Не пожалеет. Только пнет, растоптав окончательно.
– Раз ты теперь в курсе… Ты ведь должна понимать, что близкими нам не стать, Дилара. Но кое-что я для тебя сделать могу.
– Что же?
– Я поговорю с Саидом, он от тебя отстанет. Но Дилара – его дочь, запретить ему с ней видеться я не могу, сама должна понимать.