Я просто смотрела в ответ.
Он медленно склонил голову набок — так внимательно, будто увидел нечто, что не вписывалось в его картину мира.
Между нами повисла тишина.
Звенящая.
Тяжёлая.
И в этой тишине я почувствовала, как Нюкс пошевелился у меня в кармане — и тихо, едва слышно замурлыкал.
Глава 9. Милый котик (не гладьте)
Он наклонил голову, и лёгкая морщина пролегла между его бровей.
— А вы, — спросил он, и в его голосе прозвучало не просто любопытство, а что-то более острое, почти оценивающее, — кто вы?
— Виктория Эшфорд, — ответила я, делая шаг вперёд и ступая на траву. — Старшая сестра.
Его серые глаза прошлись по мне — от лица до пальцев, сжатых в карманах. Оценивающе. Изучающе. Как будто он пытался прочитать то, чего не было написано на моём лице.
— Вы не вылупили фамильяра? — спросил он, делая шаг ко мне. Не спеша. Плавно. Как хищник, который уже выбрал жертву, но пока наслаждается моментом.
— Вылупила, — ответила я.
— И где же он?
Я улыбнулась.
Медленно. Опасно. Так, как улыбается человек, который знает то, чего не знает никто в этой комнате.
Я запустила руку в глубокий внутренний карман пальто. Нюкс замер у меня на груди, и я почувствовала, как он взволнованно вздрогнул — его звёздная чешуя завибрировала в такт моему сердцебиению.
— Он не любит свет, — сказала я, не отводя взгляда от серых глаз Себастьяна. — Но для вас, мистер Монтгомери...
Пауза.
— Думаю, он может сделать исключение.
Я медленно вытащила руку из кармана.
В первый момент казалось, что я держу в ладони сгусток чистой, абсолютной тьмы — такой плотной, что она не пропускала ни единого луча. Но потом что-то изменилось.
Свет в саду начал искривляться.
Я видела, как солнечные лучи, падавшие на мою ладонь, вдруг свернули в сторону, словно испугавшись прикосновения. Воздух вокруг моей руки замерцал, затягиваясь тонкой рябью — как поверхность пруда перед землетрясением.
В саду воцарилась тишина.
Не просто тишина — звенящая пустота. Даже ветер замер. Птицы перестали петь. Слуги замерли с подносами в руках. Родители на балконе не дышали.
Нюкс развернулся.
Он выскользнул из моего кармана, как жидкая тень, и поплыл в воздухе — грациозно, плавно, почти лениво. Его тело, сжатое в тесном убежище, теперь расправилось. Он стал больше — размером с крупного кота, — и его чешуя, абсолютно чёрная, пила солнечный свет, не отражая ни капли.
А затем зажглись звёзды.
Вдоль его спины, от макушки до кончика хвоста, замерцали крошечные созвездия. Холодное серебро. Глубокий синий. Они сияли так ярко, что обожжённая трава под ними покрылась инеем, а воздух наполнился запахом озона.
Нюкс издал звук.
Низкий, резонирующий, вибрирующий — он не был похож ни на мурлыканье, ни на рык. Это была трель, чистая и звенящая, как бой далёких колоколов. Звук прошёл сквозь меня, заставляя сердце биться в унисон, и разлился по двору, заставляя каждого, кто его слышал, вздрогнуть.
Себастьян Монтгомери сделал резкий шаг вперёд.
Его знаменитая стоическая невозмутимость дала трещину. Глаза расширились. В них не было страха — только изумление, голодное, почти детское восхищение.
Он смотрел на парящее существо, и в его взгляде читалось то, что я уже видела однажды — в прошлой жизни, когда он смотрел на меня.
Только сейчас он смотрел на Нюкс.
И это было даже лучше.
Глава 10. В тихом омуте... Вы поняли
— Клянусь Основателями... — прошептал Себастьян.
В его голосе не было обычной ледяной сдержанности. Только благоговение. Чистое, неподдельное, почти религиозное.
— Сущность класса «Бездна», — продолжил он, делая шаг ближе к парящему Нюксу. — Полуночный сераф. Их не документировали со времён Первой Эпохи Легиона. Как вам... Как вы смогли превратить обсидиановую жеоду в...
Он запнулся. Впервые за всё время я видела, как Себастьян Монтгомери теряет дар речи.
Я позволила Нюксу плавно обвиться вокруг моих плеч, как живому покрывалу из звёздной тьмы. Его чешуя холодила кожу, но это было приятно — как прикосновение снега в летний день.
— Это не была земная жеода, — ответила я плавно, спокойно. — Это была петрифицированная оболочка стазиса. Её не греют. Её пробуждают.
Я не стала уточнять — чем. Себастьян и так понял. Его серые глаза скользнули по моим пальцам, и я заметила, как он заметил тонкие белые шрамы на ладонях — свежие, ещё не зажившие до конца.