Привыкнув к свету, разглядываю комнату: всё белое — стены, потолок, дверь... и какой‑то прибор, раздражающе жужжащий рядом, не даёт сосредоточиться. И, похоже, я подключена к этому аппарату. Выдыхаю, нервно цепляюсь за простыни. Приходит медсестра. Успокаивающе улыбается, увидев, что я очнулась. Что‑то проверяет на приборе, бормочет, — Всё будет хорошо, ты только не переживай.
Пытаюсь спросить, где мама и сестра, но язык как‑будто деревянный. Не могу произнести ни слова, больно. Открываю рот, но лишь, как рыба, втягиваю воздух. Слёзы стекают по лицу, я бессильна. Медсестра делает укол, голова начинает кружиться, я не могу ей сказать, что как она болит, раскалывается. Мелькают тёмные точки и ещё этот раздражающий звук... Пип‑пип‑пип...»
— У меня болит голова! — кричу я и... вырываюсь? Чьи‑то сильные руки сжимают плечи. Боюсь открыть глаза. Боюсь, что снова ударит яркий свет больничной палаты. Боюсь...
— Спокойно, дыши, — еле слышно звучит мужской голос.
Чувствую руки, бережно растирающие мне плечи. Я расслабляюсь. Возвращаюсь в реальность, узнаю знакомые звуки и запахи, вспоминаю... Открываю глаза: меня встречает мягкий полумрак.
— Здорово, ты меня напугала, — улыбается Александр, — Поблагодари, что тысячу раз привозил тебе таблетки, и знаю, что давать.
— Благодарю, — выдыхаю, потирая лицо руками.
— Неудачный день?
— Можно сказать и так.
— Печально.
— Мне надо это записать, — подскакиваю я с кровати и бегу к ноутбуку.
— Подожди. Надо поверить твоё старушечное давление, — бросаю на него резкий яростный взгляд. — Тут в рецепте написано, — он тыкает пальцев в бумажку с непонятным почерком.
Отворачиваюсь от него, сажусь за стол, открываю ноутбук. Все нужные вкладки открыты, начинаю печатать.
— А хотя знаешь что?.. — оборачиваюсь я к Александру, — Сделай... крепкий чай... пожалуйста, — и отворачиваюсь, и принимаюсь за работу.
— Я в служанки не записывался, — пробурчал он, но идёт к чайнику.
Боясь упустить момент, строчу, не глядя на экран, есть только буквы на клавиатуре. Прожить всё снова — в мыслях. Испытать и боль, и чувство вины, чтобы стало легче. Всё записать, чтобы перечитывать снова и снова...
— Вот, — рядом со мной появилась чашка горячего чая.
Я словно получила дозу допинга — мысли прояснились. Смотрю на Александра, словно вижу его в первый раз, — Что ты тут забыл?
Он вздыхает и поднимается со стула, — Спасибо, что спас меня Александр, — низко кланяется мне, — Спасибо, что не оставил меня на улице. Что позаботился обо мне. Что сделал свежий чай! Спасибо, Александр! — снова изобразил глубокий поклон и выжидающе посмотрел на меня.
— Спасибо, — я пожимаю плечами, — но по плану нет продуктов и дел. Зачем ты приехал?
— Что за неблагодарная девчонка... — хмыкает себе под нос и садится на кровать, тоже с чашкой чая. Смотрит на меня. — Глубокая осень, — уверенно утверждает он, — А у нашего милого сторожа — дров нет, будки собакам не утеплены, и вообще...
Я выжидающе смотрю на него.
— Ну, что ты так пялишься? Сама всё сделаешь?! — он выгнул бровь в ожидании ответа.
Меня раздражает Александр. Его простота меня злит, для него не было сложностей. Как Иван‑дурак, просто живёт — без трагедий и смертей: пил, гулял и веселился. И да, иногда работал. Когда просил отец. Но всё же за то, что он оказался именно сегодня в нужном месте и нужное время, я ему, пусть и по своему, действительно благодарна.
— Хорошо, спасибо. Но ведь ты не будешь здесь ночевать?!
— А что ты против? — и ухмыляется.
— Тут одна кровать, а тебе будет неудобно и холодно спать на полу.
Смех разливается по всей комнате, а я краснею.
— Наверное, я поеду после обеда к себе. За эту неделю, думаю, управлюсь, — улыбается.
— Что ж, здорово. — А спустя несколько минут неловкой паузы, спрашиваю, — А сегодня? Ты тоже же не уезжаешь?
Закатив глаза, он цокнул, — Ой, да что так переживаешь... уже ухожу, — и выходит. Иду следом: проводить и закрыть ворота на ночь.
— А где твоя машина?
— Я стал у заднего проезда, где бросают мусор и старые венки.
— Понятно, — и наши пути разошлись.