— Я поеду в мамин дом.
— Но тебе не стоит оставаться одной...
— Всё в порядке, — грустно улыбаюсь я.
Остаться одной. Когда‑то это казалось такой роскошью, а сейчас ты сидишь вечером в палате и ждёшь хоть кого‑нибудь, чтобы скрасить своё одиночество“.
— Может, хватит клацать по клавишам?!
Вздрагиваю. Голос Александра отрывает меня от клавиатуры. Смотрю на него.
— Не, серьёзно... Давай ты не будешь делать это ночью, — сонно говорит он, и снова поворачивается к стенке.
Мысленно представляю, как закапываю его тело с тем мужчиной и глубоко выдыхаю, хлопнув крышкой ноутбука. Несколько минут смотрю в окно, на непроглядную темноту, и слушаю завывания ветра. Потихоньку глаза начинают слипаться, поднимаюсь и ложусь с краю на кровати, накинув на себя часть тёплого одеяла.
Но сон не приходит, в отличие от глупых мыслей: о прошлом, будущем и настоящем. В каком мире я вообще живу? Я поворачиваюсь на спину.
— Так откуда у тебя эти шрамы? — говорю я в темноту.
Александр дёргается, но так ничего и не отвечает.
— Зачем тогда их надо было показывать, если не хочешь рассказывать? — не унимаюсь я.
Он вздыхает, кровать вздрагивает, и он тоже ложится на спину.
— Это мама.
— Как мама? Она же тебя любит до беспамятства!
— Любовь бывает разная, её любовь меня убивала, — замечает Александр.
Неловкая пауза разозлила меня.
— И?!
— А что ждёшь продолжения? — с издёвкой проговорил он. — Дело в том, что моя мать больна. А мне никто не верил. Ты, наверное, не знаешь, но детям верят в последнюю очередь.
Александр глубоко вздохнул и продолжил.
— Первый раз это случилось, когда мне было семь. Я играл с мальчишками во дворе и не заметил, как на улице стемнело. Счёт времени во дворе, как будто в другом измерении. Я готовился пробить пенальти, уже готов был сделать удар, как сзади меня схватили за шиворот. Я полетел в сторону и упал уже на мокрое, от вечерней росы, поле.
Когда поднял глаза, увидел мать с красными от слёз глазами, одежда её была растрёпана. В руках её был прут. Я тогда не понял, что происходит. „Я столько переживала за тебя, мой дорогой“, — говорила мне мама дрожащим голосом. „Как же ты мог?“, и слёзы катились по её щекам. „Мама, прости!“, — сказал я, пытаясь подняться. „Молчи!“, — крикнула она, и прут как молния ударил меня по руке, оставив красную набухшую линию.
Я смотрел и не понимал, что происходит. Начал пятиться назад, пытаясь встать на ноги. Рукой старался прикрывать лицо от ударов. Как только я успел повернуться на четвереньки и разбежаться, как спортсмен на низком старте. „Вжиих!“ Моя спина прогнулась под ударом прута.
„Мама, пожалуйста, я больше так не буду!“, — умолял я и полз. Руки были в крови и грязи. Раны саднили и щипали. Но я полз и проклинал этот дурацкий футбол и площадку. Когда сил уже не было, я просто рухнул на землю и закрыл лицо руками, ведь когда‑то же это должно закончиться...
И вот я снова слышу „Вжжжух“.
А потом голос отца: „Ольга! Хватит, он уже всё понял и получил по заслугам, он больше так не будет“. А я продолжал лежать на земле.
„Ох...“, — сказала мать дрожащим голосом. „Он говорил, что придёт к ужину. Я его ждала‑ждала, а его нет. Мысли в голове крутились самые разные, я так испугалась...“ И снова сорвалась на плачь.
Я почувствовал, что меня кто‑то берёт за плечи и поднимает. Папа поднял меня, отряхнул, вытер слёзы и осмотрел раны. А потом спокойно спросил, поглаживая по плечу, — „Почему ты не пришёл на ужин?“ Я тогда еле промямлил, запинаясь, что опоздал не специально.
А отец снова тихо сказал, — „Хорошо, ты это сделал не специально, но перед мамой надо извиниться. Она испугалась и переживала за тебя“.
Я повернулся и посмотрел на маму. Она упала на колени и протянула мне руки. Я медленно подошёл к ней и рухнул в её объятия. „Мама, прости, я так больше не буду“, — бурчал я тогда ей в плечо. Мы тогда плакали вместе.
Дома мне обработали раны, в больницу мы не поехали. Все подумали, что это наказание за мою ненарочную проказу.
Но постепенно побои участились, я стал бояться мать, мне страшно было оставаться с ней наедине. Не сразу ответил, не сразу пришёл, не посидел достаточно времени рядом с ней, отказался смотреть фильм... Я стал обращаться к папе, просил и умолял его, показывал синяки и ссадины. Но он лишь качал головой и говорил, что „на такие ужасы его жена не способна“. Просил не придумывать и решать эти вопросы со своими сверстниками по‑мужски.